Страна

Путешествие к центру земли

Репортаж французского писателя и философа Бернара-Анри Леви, проехавшего всю линию фронта на востоке Украины

Развалины Широкино, российские танки на окраине Донецка, путинский “рай” в Станице Луганской и грозная сила украинской армии, способная поразить Европу. НВ публикует репортаж французского писателя и философа Бернара-Анри Леви, первым из своих западных коллег проехавшего всю линию фронта на востоке Украины 

 

Бернар-Анри Леви

 

 

Этот большой транспортный вертолет был создан еще в СССР. Он летит низко, почти ползет, прижимаясь носом к земле, чтобы остаться незамеченным для российских радаров. И вот через два часа полета над замерзшими озерами и разрушенными селами мы прибываем в Мариуполь.

Рыбацкий рынок в центре города практически пуст. Магазины на проспекте Ленина не работают. Огромные доменные печи завода Азовсталь функционируют в неполном режиме, выбрасывая черный грязный дым. Этот город до войны обеспечивал немалый процент ВВП Украины. Сепаратистам не удалось его захватить, но они продолжают его душить.

Широкино, приморский курорт в 11 км восточнее Мариуполя. Из 2 тыс. жителей на сегодняшний день остается лишь пара бывших собственников отеля. И то они приехали сюда на несколько часов посидеть на могиле отца под защитой подразделения Национальной гвардии.

Когда‑то шикарные особняки на улицах Шапоткина и Пушкина превратились в горы строительного мусора — все это похоже на то, что оставляет после себя ИГИЛ в Ираке и Сирии.

“Широкіно”, как настаивает Марта Штурма, молодой лейтенант, которая будет выполнять функции переводчика в этом моем репортаже, был обычным курортом. Городок не имел стратегического значения, и, похоже, эта церковь с пробитой крышей, эта поликлиника, разрушенная до бетонного фундамента, эта уничтоженная тяжелой артиллерией школа, возле которой до сих пор валяются обугленные тетради, —  все это разбито сепаратистами только для их удовольствия.

На курортный городок обрушилась злоба из‑за того, что пришлось месяцами топтаться возле ворот Мариуполя? Месть наемников, которые, отступая, сжигали за собой города? Садистская радость видеть, как последние местные жители бегут от артобстрелов? Это 2020 год, мы в Украине. И вы можете представить себе армию вандалов, которые, не захватив Гавр, превратили в пепел Онфлер и Довиль.

Эта война продолжается. И доказательство этому я получу в 30 км к северу отсюда, в Новотроицком, где находится 10‑й батальон горно-штурмовой бригады.

Вскоре шоссе закончилось, и около часа мы добирались до его расположения по ужасной дороге в бронированной машине, замаскированной под автомобиль скорой помощи.

Едва приехав, мы узнаем, что в это утро в 7:15 один солдат погиб и еще один ранен. С генералом Виктором Грущаком и подразделением спецназа мы пробираемся через нескончаемый лабиринт окопов. Некоторые из них глубокие, похожие на галереи, укрепленные досками и бревнами. Другие — открытые, спрятанные под маскировкой.

Через каждые 50 м стоит дозорный, иногда он находится в блиндаже, где в печке тлеет уголь, иногда — за амбразурой, замаскированной старой соломой. Генерал с гордостью показывает мне эту линию дисциплинированных дозорных, которые не позволят врагу потеснить себя, как это было в 2014 или 2015 годах.

photo_1

ЭТО ВОЙНА: Бернар-Анри Леви признает, что о боевых действиях на востоке Украины европейцы уже забыли

Красногоровка, еще несколько километров на север, почти прилегает к Донецку, столице самопровозглашенной республики. Именно здесь этим утром пострадали двое мужчин.

Мы проехали через освобожденную с боями Марьинку, зашли в здешнюю фактически целую церковь с каменными ступенями. Верующие считают, что золотые купола защитили ее от града снарядов.

Полковник Максим Марченко называет тех, кто воюет с другой стороны, “противником”. Я никогда не слышал от него или от его коллег слов “сепаратисты” или “пророссийские боевики”. Тут все просто: в Марченко и его ребят стреляют россияне. “Посмотрите, — говорит он мне, указывая на осколки снарядов от Града. — Только Россия имеет такое оружие”.

Поднимаемся на седьмой этаж превращенной в штаб сторожевой башни. Оттуда в бинокль через щели в стене из мешков с песком можно рассмотреть окраины Донецка. Это большой город, в центре которого находятся здания заводов и терриконы, а несколько поодаль видны бетонные каркасы разрушенного аэропорта. Издалека это похоже на заброшенный парк юрского периода.

На переднем плане стоит колонна танков Гвоздика (самоходная артиллерийская установка), такие же танки использовали во время второй чеченской войны. Трудно представить, откуда они могли сюда прибыть, как не из московских арсеналов.

photo_2

ПУТЬ-ДОРОЖКА ФРОНТОВАЯ: Бернар-Анри Леви проехал 500 км по всей линии фронта

Мы находимся в районе Миролюбовки, это еще севернее и дальше от фронта. Здесь мы попадаем в сектор обстрела. Это лишь учебная тревога, спешит уточнить командир гарнизона.

Тут же мы видим человек 20 молодых украинских артиллеристов, которые возятся возле орудий.

“Посмотрите на этих стальных монстров, — говорит Марченко, — понаблюдайте за этими быстрыми людьми, как они заряжают и разряжают зверя, высчитывая угол огня. Мы выполняем приказы нашего Главнокомандующего, президента Зеленского, и мы считаем честью, в отличие от противника, уважать решение о прекращении огня, преду­смотренное Минскими соглашениями. Но я скажу вам одно: если стратегия изменится и Генеральный штаб примет решение освободить захваченные территории Луганска и Донецка, тогда Европа увидит, что украинская армия — грозная сила, способная завершить эту войну”.

Я не могу не вспомнить батальон, который видел пять лет назад на окраине Краматорска. Он был разгромлен артобстрелом. Я помню тех солдат со смертельно бледными лицами, настолько изможденных, что они спали стоя, просто прислонившись к стене. Тогда президент Петр Порошенко собрал экстренное совещание своих командиров — один из них пришел на костылях. Какой путь пройден за пять лет к этой трансформации!

photo_3

ЗДЕСЬ БЫЛ ДОМ: На линии фронта Бернар-Анри Леви (на фото) увидел сразу несколько полностью уничтоженных населенных пунктов

Поселок Пески, который находится неподалеку от Донецка, полностью уничтожен и заминирован. Приходится передвигаться пешком, друг за другом, вслед за сопровождающими нас патрульными.

Ни одного целого здания. Разрушенные дома со слепыми окнами, крест на крест забитыми досками. Улицы больше похожи на пустыри, где трава пробивается из‑под свежего снега. Здесь нет воды, нет электроэнергии, нет канализации. Из нескольких тысяч населения, проживавшего в Песках до этой вспышки безумия, осталось лишь три семьи. Они прячутся в своих подвалах, и начальник патруля не видел их уже несколько недель.

“Возможно, — просто говорит он, — в этом апокалиптическом пейзаже больше нет живых, кроме нас, ведь российские снайперы с наступлением ночи стреляют, используя приборы ночного видения”.

Вдалеке слышны крики ястреба. Мы встречаем худющего пса, который облизывает край каменного колодца. Еще один с одеревеневшими лапами выброшен на кучу мусора. Пески — это город-фантом. Люди и животные здесь кажутся привидениями. Ничто меня не пугает больше, чем этот безжизненный пейзаж.

На этой войне уже погибло 13 тыс. человек, и каждую неделю, несмотря на официальное прекращение огня, к ним добавляются новые жертвы.

Каждое утро я просыпаюсь с непреодолимым желанием узнать больше о погибшем и раненом позавчера в 7:15 утра, как раз перед нашим приездом. Поэтому еду в покровскую сельскую больницу, куда их перевезли. Погибший, Евгений Щуренко, в морге, его голова прострелена. Он переодет в новую униформу. Раненый находится в общей палате с пятью другими, штатскими и военными, пострадавшими на этой неделе.

На кровати напротив тихонько стонет подросток, стараясь заглушить свою боль. Еще один раненый странно возбужден, а на его губах выступает кровавая пена. Главврач говорит, что канонада сделала его сумасшедшим.

Тот, кого мы пришли проведать, отказывается общаться. Его отсутствующий взгляд говорит лишь об одном: только бы боль стала меньше. Потом он все‑таки решает заговорить и осторожно поднимает одеяло, чтобы показать свои бинты на животе и бедре. Слабым, но твердым голосом он рассказывает о том, что осколки гранаты ранили его как раз тогда, когда он пытался проскочить в свой окоп. И что он слишком поверил в реальность прекращения огня и в ОБСЕ, представители которого должны были быть где‑то рядом.

photo_4

ЭТО ВОЙНА: Бернар-Анри Леви признает, что о боевых действиях на востоке Украины европейцы уже забыли

Станица Луганская — самая северная позиция на линии фронта. Это последний пункт пропуска между украинцами с двух сторон. Формально это коридор, разделенный посередине стальной решеткой. С обеих сторон контроль, как на таможне: сепаратисты — на востоке, лоялисты — на западе. Сразу бросается в глаза: нет ни одного человека, который бы в это время переходил в зону сепаратистов. А в противоположном направлении выстроились нескончаемые очереди из бабушек с огромными сумками, щуплых стариков в инвалидных колясках и совсем молодых людей.

Мне рассказывают, что Украина, считающая жителей Луганска и Донецка заложниками сепаратистов и Путина, продолжает признавать их права и выплачивать пенсии. И тысячи бедных людей ездят снимать свои деньги в банкоматах от банков, лояльных к Украине. А так как в путинском “раю” магазины пусты, эти люди потом едут в свободную Украину, чтобы купить за свои крошечные пенсии предметы первой необходимости.

Мне, честно говоря, трудно понять, почему они не решаются раз и навсегда отказаться от изнурительных испытаний и переселиться на правильную сторону. Это похоже на новую версию старой советской добровольной неволи. А кто в этой войне заложник и у кого — это вопрос, который мы уже не имеем права задавать, когда видим эти колонны внутренних мигрантов, для которых в определенный день и час открываются ворота их сепаратистской тюрьмы.

В Золотом, рядом с Луганском, — снова окопы. Примитивнее, чем в Новотроицком, с простыми досками, положенными на чернозем. Но они производят большее впечатление из‑за этих огромных собак, которые, как Церберы, охраняют вход в ворота ада войны. И еще большее — из‑за этих чрезмерно во­оруженных Рембо с землистыми лицами и в балаклавах, которые стоят на страже на расстоянии десять метров друг от друга.

Как поступит Украина? Решится ли она насильно отобрать свои Эльзас и Лотарингию? И сможет ли она однажды получить обратно Крым, который, как я предполагаю, по Украине иногда тайно тоскует? Я не знаю.

Эта забытая нами война в Украине, ее трагедия, эти 500 км фронта и люди, которые и через два часа после полуночи продолжают нести вахту, касаются нас, беспечных жителей Запада, и должны стать для нас укором совести.