Люди

Обед с Софией Андрухович

Модная украинская писательница рассказывает о своем новом романе, рушит национальные стереотипы и пьет морковный фреш

Модная украинская писательница признает, что ее новый роман, который выйдет в марте, может обернуться скандалом, откровенно рассказывает о том, каково это — когда в семье все литераторы, рушит национальные стереотипы и пьет морковный фреш

 

Ольга Духнич

 

 

Для обеда с НВ писательница София Андрухович выбирает кафе-кондитерскую Honey на Ярославовом Валу в Киеве. И выбор дивно хорош. Хрустящие воздушные эклеры с заварным кремом, покрытые нежной помадкой; суфлейные пирожные, истекающие под давлением вилки тягучим ароматным джемом; хрупкие печенья макарон, взрывающиеся во рту лавандовым или фисташковым вкусом, — все эти фирменные сладости кафе-кондитерской замечательно подходят к образу Андрухович.

Она — автор романа Фелікс Австрія, где старинные галицкие деликатесы: “ранкова кава з пухкою сметанкою та пляцком”, “голубці, круглобокі, мов поросята, з тертою бульбою та кільцем кишки, загрітої до хрумкої іржавої скоринки”, — едва ли не полноправные герои повествования. Роскошная кулинария фигурирует и в экранизации романа — художественном фильме Віддана, национальный прокат которого начался совсем недавно.

 

Пять вопросов Софии Андрухович
Пять вопросов Софии Андрухович

____________________________________________________

— Самая дорогая вещь, которую вы купили для себя за последние пять лет?

— Духи Atelier Cologne за 3 тыс. грн.

— Самое необычное путешествие в жизни?

— Путешествие в Бучач два или три года назад, эта поездка стала одним из вдохновений к роману Амадока.

— На чем передвигаетесь по городу?

— На метро или пешком.

— Самый мудрый человек, с которым вам довелось беседовать в вашей жизни?

— Моя подруга Марьяна Прохасько, я многому учусь у нее и часто с ней беседую. Она художница, писательница, автор детских книг, а еще по‑настоящему глубокий человек.

— Есть ли у вас guilty pleasures (тайные удовольствия) ?

— Чтение новостей. Это попытка быть в курсе актуальных событий, в хаосе которых рискуешь потеряться и еще больше отдалиться от понимания жизни.

— Я тут впервые, — признается моя собеседница, оглядывая аскетичный зал заведения, где главное украшение — витрина сладостей.

Она рассказывает, что зайти сюда решила в одну из частых пеших прогулок по району. Пока ее дочь неподалеку практикуется в рисунке, писательница заново знакомится с этой частью Киева, с удовольствием исследуя ее закоулки.

Мы быстро делаем заказ, совсем не соблазняясь десертами. Андрухович выбирает для себя французский омлет с камамбером и морковный фреш, я же прошу принести еще более скучный салат с киноа, брокколи и авокадо. Откуда‑то сверху на нас презрительно смотрят кулинарные боги.

Андрухович — потомственная писательница. Дочь известного украинского писателя, поэта и публициста Юрия Андруховича, она рано получила самостоятельную известность, а после романа Фелікс Австрія, ставшего книгой года в Украине по версии ВВС, еще и узнаваемость. Впрочем, оставаться автором одного известного романа Андрухович не собирается: уже в марте свет увидит ее новый роман Амадока толщиной в 800 страниц, который некоторые рецензенты поспешили назвать тем самым большим украинским романом, которого в стране ждут с начала 90‑х.

— Расскажите о вашей новой книге, — предлагаю я.

— Это очень субъективный слепок украинской истории ХХ века, — с места в карьер выставляет планку нашей беседы Андрухович.

Идея романа родилась из ее бесед с мужем, известным украинским переводчиком и публицистом Андреем Бондарем. Они говорили о судьбе украинских неоклассиков и расцвете украинской литературы начала ХХ века (конец национальному возрождению положили сталинские репрессии в 1930‑х). Сам роман охватывает три промежутка украинской истории: первые десятилетия ХХ века, Холокост в западных регионах страны в годы Второй мировой войны и настоящее время — война с Россией уже на востоке.

— Если этот роман — слепок истории, то о чем эта история? — спрашиваю я, уточняя, что исторические романы, к примеру, израильских авторов зачастую посвящены победе и преодолению, а мексиканских — унижению и борьбе за свободу.

На пару секунд Андрухович задумывается, подбирая слова:

— Для меня он о памяти и о том, как она влияет на нашу идентичность, о травмах и ранах нашего прошлого, о которых не можем говорить открыто, — непросто отвечает писательница.

Название романа — Амадока — досталось ее книге неслучайно. По свидетельствам древнегреческого историка Геродота, так называлось самое крупное озеро в Европе, якобы находившееся на границе Волыни и Подолья, но не найденное в реальности. Амадока для Андрухович — метафора загадочных белых пятен в представлении украинцев о самих себе.

— Описывая события Холокоста на территории Украины, вы касаетесь сложной темы участия в них украинцев, — осторожно замечаю я.

— Для меня это прежде всего история про хрупкость человека и стремление к любви. Про трогательную любовь между еврейским мальчиком и украинской девочкой, которая не имеет никаких шансов против жестоких религиозных и культурных догм и предрассудков, — эмоционально поправляет меня Андрухович.

Расположившись удобнее в кресле, она объясняет, что ни одного из персонажей романа, среди которых много героев, предателей, убийц, спасителей, она старалась не сделать стереотипным.

— Поэтому роман точно не понравится как тем, кто ищет в нем формулы в стиле “полицаи-антисемиты — это украинские националисты”, так и тем, кто уверен, что украинцы всегда были наибольшей жертвой всех режимов, а обвинять их в насилии над другими — следовать кремлевской пропаганде, — продолжает писательница. — Мы часто говорим о себе как о народе-жертве, но мне кажется важным научиться переживать и чувство вины. Показывать позицию, где мы были не только жертвами, но и одновременно людьми, которые причиняют страдание и смерть людям других национальностей, своим соседям или даже родственникам. Признание собственной вины — часть зрелой идентичности.

— Это весьма смелое решение, учитывая, что тема для современной Украины болезненная. Вы готовы к тому, что реакция на роман будет жесткой? — уточняю я, вспоминая пример литовской писательницы Руты Вангайте. Ее книга о Холокосте и роли в нем этнических литовцев вызвала масштабный скандал, а от автора отвернулись многие друзья.

— Да, я понимаю, что реакция будет неоднозначной, но это не значит, что о таких страницах украинской истории нужно молчать. У меня была личная потребность погрузиться в эти болезненные темы. Но я писала не для того, чтобы кого‑то поучать или менять, а для того, чтобы найти способ честного высказывания, — убежденно отвечает Андрухович.

По ее мнению, когда люди проговаривают болезненные и неоднозначные темы, они учатся жить с ними, принимают эту часть истории как свою.

— И это позволяет обновить общество и сделать шаг дальше, перестав крутиться в цикле собственного травматичного опыта, — ставит она точку в обсуждении своей книги.

раст1

ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ВЕК: София Андрухович позирует на фоне костюмов для фильма Віддана, снятого по мотивам ее первого романа Фелікс Австрія

На столе появляется еда, и мы переходим к куда более легким темам.

— Роман Фелікс Австрія невозможно читать и не есть. Описания блюд, которые готовит главная героиня, откровенно соблазняют набрать пару килограммов. А писать роман и не есть — возможно? — интересуюсь я.

— Честно говоря, в моем рационе изменений не было, — улыбается Андрухович.

Она рассказывает, что живым и детальным описанием приготовления еды она обязана своей матери, которая много и с любовью готовит, экспериментируя с кухнями и рецептами мира.

— Я помню эту магию кухни с детства, чем больше мама путешествует, тем больше вдохновляется. Я никогда не могла понять, как она это делает, но обычный завтрак она может превратить в настоящий праздник, — с удовольствием делится моя собеседница.

Мы часто говорим о себе как о народе-жертве, но мне кажется важным научиться переживать и чувство вины

Тут же она добавляет, что хорошим подспорьем в подготовке романа стали старые галицкие кулинарные книги.

— Уже значительно позже я узнала, что во Львове живет и возрождает локальные кулинарные традиции профессиональный повар под творческим псевдонимом пани Стефа — в точности как имя моей героини, — улыбается она.

Ухватившись за тему семьи, я интересуюсь, как это, быть писателем в семье писателя.

— С детства, сколько себя помню, я всегда мечтала стать писательницей, и это не только с отцом было связано, но и с особой ролью книг в жизни, они всегда были, — охотно вспоминает моя визави. — Отец — в чем‑то мой идеал писателя. Когда ты начинаешь заниматься тем же, то должна верить, что можешь сделать что‑то по‑настоящему хорошее, иначе нет смысла. Давят не ожидания окружающих, а в первую очередь собственные высокие ожидания от самой себя.

Только со временем к ней пришло понимание, что соревнование и соперничество с отцом, как и с другими литераторами, бессмысленно, горазд важнее найти свой язык и описывать то, что глубоко интересует ее саму.

— Обычно родители не в восторге, если дети стремятся повторить их профессиональный путь, — замечаю я.

В ответ Андрухович почти смеется:

— Думаю, у отца точно были разные опасения, но он никогда их не проявлял. Его метод воспитания — не мешать ребенку и не навязывать ему своих ожиданий.

Доедая салат, я интересуюсь, не называют ли теперь Юрия Андруховича “отцом Андрухович”.

— Ну это больше вопрос к нему, а не ко мне, — внезапно смущается она.

 

Мы заканчиваем с едой и заказываем кофе. Я спрашиваю писательницу о городе детства, который фигурирует в ее романе, — Ивано-Франковске.

— После фильма Залечь на дно в Брюгге в этом городе самые популярные экскурсии — маршруты, по которым ходил главный герой фильма, сыгранный Колином Фареллом. А по Ивано-Франковску, который вы описали в Феліксе Австрія, можно прогуляться? — интересуюсь я.

— Я знаю только одну такую экскурсию по моей книге, ее иногда проводит [украинский писатель] Тарас Прохасько для близких друзей, — отвечает Андрухович и тут же добавляет, что время и хаотичная застройка за сто с лишним лет изменили облик города. — Съемочная группа Відданой так и не смогла найти ни одного вида реального Ивано-Франковска, которым можно было бы проиллюстрировать действие фильма.

— В вашем детстве было по‑другому? — интересуюсь я.

— В моем детстве Ивано-Франковск был скорее странным тандемом старой польской архитектуры и советской однотипной застройки. Советский опыт пытался вытеснить красивое имперское прошлое.

Хотя Андрухович оговаривается, что, в отличие от многих, не видит в таком прошлом исключительно негативного явления.

— Этот опыт, пусть ужасный, дает возможность узнавания, мы можем использовать его, чтобы понять друг друга в разных концах страны. Потому что иногда неважно — негативный это опыт или позитивный. Важно, что он общий. В СССР мало было хорошего, но даже коллективное плохое однажды может стать точкой начала диалога, — уверяет она.

— Вот тут, мне кажется, ваша точка зрения здорово отличается от позиции вашего отца, — улыбаюсь я.

— Ну так это же хорошо, — в ответ смеется Андрухович.

Допивая кофе, я спрашиваю собеседницу, что такое, по ее мнению, хороший роман, а что такое плохой. Она отвечает не сразу, причем решает ограничиться хорошим.

— Для меня в хорошем романе точно не должно быть однозначных оценок ситуации, идей или персонажей. Хороший текст всегда дает возможность многозначного толкования, право думать и оценивать самому читателю, — размышляет она. — А еще в хорошем романе всегда чувствуется свобода автора, которую перенимает читатель, будь то свобода от самоцензуры или свобода фантазии.

— На что живет писатель, который пишет хороший роман? И можно ли в Украине литературной деятельностью зарабатывать на жизнь? — наконец‑то решаюсь задать не слишком удобный для отечественных литераторов вопрос.

— В Украине с этим действительно сложно, и в большинстве случаев на доходы от продажи романа на территории страны точно не проживешь, — признает проблему Андрухович.

Ее доходы — это сложная комбинация гонораров от произведений, вышедших за рубежом, с недавнего времени — доход от экранизации романа, а также переводы, большую часть которых в их семье взял на себя муж.

— Для двух творческих людей — это постоянный процесс взаимных жертв, — замечаю я.

— Иначе никак, приходится договариваться, но это природный взаимный обмен, и в нем никто не остается обиженным, — улыбается писательница.