Киевская демография

В начале были цифры

145 лет назад киевляне получили первый статистический отчет о своем городе

145 лет назад киевляне составили первый подробный статистический отчет о своем городе

 

Олег Шама

 

 

2 марта 1874 года Киевский статистический комитет провел однодневную перепись населения города. В состав комиссии входил 37‑летний ординатор местного военного гос­питаля Иван Пантюхов. Через год под его авторством вышли Статистические и санитарные очерки Киева. А поскольку Пантюхов был востребован еще и как публицист, в последующие годы его отчеты дополнялись и переиздавались несколько раз.

По данным комитета, в 1874‑м в черте Киева проживало всего 127 тыс. человек, что и позволило провести перепись в один день. Хотя работа эта выглядела довольно трудоемкой — кроме половозрастного состава жителей учетчики детально описали бытовые условия и род занятий киевлян.

Это было время, когда из санитарной статистики начинала вырастать социальная гигиена. Будучи на первых порах лишь модной темой для интеллектуалов, в конце ХIХ века она стала наукой, позволившей определять и прогнозировать многие общественные проблемы. Швейцарский ученый Федор Эрисман, основоположник социальной гигиены в Российской империи, писал: “Статистика имеет для гигиены характер диагностического средства, и ей следует приписать такое же значение, какое для частной патологии и терапии имеет постукивание, выслушивание и вообще объективное исследование больного”.

В Киеве Пантюхов, пожалуй, первым, исходя из данных статистики, поднял вопрос об условиях проживания в городе и о том, как они влияют на качество жизни населения.

 

раст2

ВСТРЕТИМСЯ НА КОНТРАКТЕ: Контрактовая площадь, конец ХIX века

Понаехавшие

“Славянские Афины”, “богоспасаемый град”, “Иерусалим славянских земель”, “седой и вечно юный” — подобными расхожими эпитетами одаривали Киев писатели и публицисты в XIX веке. Однако редкий автор обращал свой взгляд на реальную жизнь города.

По количеству жителей нынешняя столица Украины лишь в середине ХIX века превзошла демографический пик времен Древней Руси — 50 тыс. Упомянутая перепись 1874 года и последующие наблюдения показывали стремительный рост населения города. Но Киев все равно уступал многим городам Европы. В 1904 году в его пределах проживало 320 тыс. человек. В то время как в Одессе — 800 тыс., в Москве — 1,09 млн, в Петербурге — 1,45 млн, в Варшаве — 771 тыс., в Париже — 2,7 млн, в Берлине — 1,2 млн. Бывший стольный град Киевской Руси был ближе по населению к Риге, где проживало тогда 283 тыс., а из украинских городов — к Харькову с его 206 тыс. жителей.

Киев, как и многие старые большие города, всегда рос за счет приезжих. В 1874 году оказалось, что родившихся в его пределах было всего 28%. По этому поводу Пантюхов писал: “Киев не мог выработать, как Москва или Варшава, определенной физиономии и однообразного типа жителей. У нас, к сожалению, предки не очень приживаются”.

Национальный состав в ту пору измерялся по языковому принципу. В 1874‑м в городе преобладал русский (45,7%). Конкурировало с ним “малорусское наречие” (30,2%). Еще реже звучали еврейский (10,5%), польский (6,4%) и немецкий (2,1%) языки.

Сорные кучи с гниющими отбросами и навозом составляют обычное явление в Киеве и не вывозятся годами
Иван Пантюхов, автор  книги Опыт санитарной топографии и статистики Киева, 1877 год

С 1820‑х годов уровень смертности в Киеве постоянно превышал уровень рождаемости. В те далекие времена — на 150–200 человек. В современной украинской столице эта разница порой достигала 8 тыс., лишь с 2008‑го киевлян стало больше появляться на свет, чем умирать. Хотя в 2019‑м, по данным Госкомстата, смертность вновь превысила рождаемость на 344 человека.

Во второй половине ХIХ века город лидировал по числу смертей среди самого трудоспособного населения в Российской империи: людей в возрасте от 20 до 45 лет за год здесь умирало до 230 человек на 1 тыс. жителей против 170 на 1 тыс. во всей стране.

Средний возраст киевлян в 1874 году составлял 26,6 года. Современному среднестатистическому жителю украинской столицы — 39,9 года (по данным Госкомстата за январь — ноябрь 2019 года).

В год однодневной переписи почти половине (45,1%) киевлян было 15–35 лет. Тех, кто не работал по причине старости, в городе насчитывалось всего 3,9%. Нашлись и горожане, которым перевалило за сто лет, — один мужчина и три женщины.

Уроженцев Киева больше всего было среди рыболовов (90%), производителей восковых свечей (68%), пекарей бубликов и печений (66%), огородников (64%). Также коренные киевляне встречались среди пекарей черного хлеба (46%), извозчиков (34%), наборщиков в типографиях (34%), переплетчиков (31%) и домашней прислуги (20%). Из родившихся в городе никто не занимался штукатуркой, земляными работами, мало было плотников, каменщиков, стекольщиков.

 

раст3

ВО ВСЕЙ КРАСЕ: Главная улица современного Киева во второй половине ХIХ века

За кулисами святости

Основной причиной высокой смертности в городе Пантюхов считал плохие санитарно-гигиенические условия. Канализации в Киеве в те времена еще не было. Первый ее проект был предложен лишь через 15 лет после исследований медика, и, вполне возможно, под влиянием его трудов.

“Во время больших летних дождей, когда единственная выводная труба возле Бессарабской площади засорялась, […] Крещатик представлял озеро длиной с версту, шириной во всю улицу, а глубиной в сажень и более. Нижние этажи домов затоплялись”, — писал ученый об улице, которой впоследствии суждено было стать центром столицы.

Наивных медиков тех времен волновали миазмы, исходившие от загрязнявшейся веками киевской почвы. Пантюхов подсчитал, что если каждый киевлянин ежедневно оставлял после себя до килограмма нечистот, то в городе на протяжении суток в землю после разложения отходов уходило 36 т азота. Кроме этого, содержание азота в грунтовых водах пополняли пять городских кладбищ.

Ежегодно в конце XIX века в Киеве забивали 12 тыс. голов крупного и несколько тысяч мелкого скота. “Возле некоторых старых киевских кожевенных заведений гниют громадные накопившиеся годами кучи остатков шерсти, мездры, рогов. Кожевенники, употребляющие для своего промысла много воды, обыкновенно совершенно портят протекающий там ручеек. При дождях они также стараются сплавить всю накопившуюся нечистоту в Днепр. […] Вообще сорные кучи с гниющими отбросами и навозом составляют обычное явление в Киеве и не вывозятся годами”, — отмечал Пантюхов.

С сожалением ученый констатировал: “Большие старые города стоят на массе выброшенных ими нечистот. Пропитанностью и отравлением почвы разлагающимися нечистотами вполне объясняется тот печальный факт, что естественное увеличение населения старых городов шло и идет медленно. В Петербурге, Москве, Туле, Казани так же, как и во многих городах Западной Европы, умирает больше, чем рождается. Только там, где приняты меры для очищения почвы канализацией, смертность ра­зительно понизилась. В Ливерпуле смертность с 36 на 1.000 упала после введения канализации до 24, в Лондоне — даже с 43 до 19,5”.

Результаты воинского призыва 1875 года показали, что 21% молодых людей “либо больны, либо по телесным недостаткам негодны к строевой службе”. Причем плоскостопие, бельмо на глазу, “одна рука короче другой” не считались причинами для отбраковки.

А вот сцена, воссозданная в воспоминаниях актера и певца Александра Вертинского о Киево-Печерской лавре. Отрочество артиста пришлось на начало ХХ века, и в самом святом месте города он с друзьями-гимназистами часто бывал, чтобы стащить копейку, оставленную паломниками на мощах лаврских святых. На подступах к пещерам все видели обычную картину: “Калеки с вывороченными руками и ногами, страшные, распухшие от волчанки и экземы; нищие, покрытые язвами; безносые гнусавящие сифилитики, алкоголики, бродяги, карманники. Все копошилось на этом гноище, вопило, пело, стонало, молилось, стараясь обратить на себя внимание”.

Профессиональных нищих в это же время ярко описал Иван Нечуй-Левицкий в рассказе Київські прохачі. От имени своего героя, бросившего госслужбу, он пишет: “В неділю знов працювали попід монастирями. І робота неважка, бо торби легкі, — і заробіток непоганий, сливе вп’ятеро, а часом і вдесятеро більший, ніж в канцелярії”.

В 1874 году среди киевлян в возрасте от 20 до 25 лет сильно преобладал мужской пол. Одна женщина приходилась на двух мужчин. Но, несмотря на это, сексуальный промысел был весьма неразвит. Властями в городе были зарегистрированы немногим более 120 проституток. Впрочем, это объясняло и довольно высокий уровень венерических заболеваний. Из всех больных — каждый десятый обращался за медицинской помощью по этому поводу.

Пантюхов, наверное, впервые обратил внимание на половые закономерности в рождаемости киевлян. Мальчиков зимой появлялось на свет почти треть от всех родившихся, а летом — немногим более шестой части. “Заметим, что если условия климата, образа жизни родителей и прочее могут иметь влияние на пол детей, то, конечно, только во время зачатия, следовательно, при большем числе рождающихся мальчиков зимой, благоприятное время для их зачатия будет весна”, — писал медик.

Аренда квартиры в Киеве тех времен была на 35% дороже, чем в Петербурге. За год апартаменты из 4–5 комнат обходились в 410 руб. 42 коп. Видимо, из‑за большой скученности населения: на каждые 100 комнат приходилось 227 жильцов. Правда, многоэтажных зданий во всем городе тогда было всего 15%. Самые дорогие квартиры — в районе Мариинского дворца — стоили в среднем 853 руб. В Старокиевской части города — 690 руб., на Подоле — 436, а на Печерске — 214.

Это притом, что цены на продукты в Киеве были удивительные. Пуд говядины обходился в 1,2–1,5 руб., а курица — до 30 коп., четверик (26,2 л) картофеля — 1 руб., а в урожайный год — 70 коп.

раст1

СЕЛО И КИЕВ: Житний рынок на Подоле, вторая половина ХІХ века

Цифры как диагноз

Среднестатистический киевлянин в год потреблял 3,4 ведра (около 45 л) 45%-й водки. Если точнее — на каждого горожанина старше 20 лет приходилось 5,2 ведра. Семья ремесленников с ежегодным бюджетом 250 руб. выделяла на спиртные напитки 50–60 руб.

Модная в то время дарвинистская теория о естественном отборе подтолкнула Пантюхова к глобальным выводам. “Первое, что бросается в глаза при сравнении нашего рабочего с немцем, — то, что у нашего рабочего нет любви и усердия к работе, нет аккуратности, сообразительности, системы и порядка, — писал ученый. — Он не привык, как западноевропеец, быть вечно на стороже, вечно следить за действиями конкурентов, напрягать свою волю и мышцы для борьбы с волею другого. На качество своей работы он обращает мало внимания. Небрежность, невнимание к принятым на себя обязанностям, удивительно малая забота о будущем ставят туземное население в весьма невыгодные условия относительно борьбы за существование”.

Пантюхов видел еще одно обстоятельство, отодвигающее киевлян в миропорядке на задний план, — “вследствие разных причин, а также невежества и неправильного, часто и недостаточного питания туземный работник даже одной мышечной силы расходует меньше, чем, например, немец или англичанин”. Ученый привел исследования доктора Рудакова, который изучал мышечную силу московских фабричных рабочих (он считал, что эти данные применимы и к киевскому населению). “Выражающаяся давлением руки на динамометр, она равнялась всего 40,5 кг, в то время как китайского рабочего — 47 кг, а английского — даже 71 кг”.

Возможно, в выводах доктора Пантюхова сегодня угадывается извечная склонность к самобичеванию. Однако им вторит популярный в то время австрийский ученый-демограф Фридрих Эстерлен: “В статистических цифрах всякий отдельный человек, как и всякий народ, может явственно читать свои ошибки, недостатки и прегрешения”.