Люди

Долгая дорога домой

Жены крымских татар, которых годами по чудовищным обвинениям удерживают в российских тюрьмах, рассказывают НВ о своей жизни

Накануне анонсированного большого обмена пленными между Киевом и Москвой жены крымских татар, которых годами по чудовищным обвинениям удерживают в российских тюрьмах, рассказывают НВ о своей жизни

 

Ольга Духнич,
Роман Фещенко,
фото — Зоя Шу

Майе Мустафаева
Майе Мустафаева

домохозяйка, 32 года

Моему мужу Серверу 33 года, мы живем в Бахчисарае, и до ареста он работал управляющим сети пекарен Дольче в Крыму. Я хорошо помню то утро 21 мая 2018 года, когда к нам нагрянули с обыском.

Это был вторник, один из дней святого для нас, мусульман, месяца Рамазан. В этот месяц мы постимся днем, а ночью принимаем пищу, молимся, общаемся с семьей и друзьями. Было 6 утра, и мы только недавно легли. Силовики перескочили забор, ворвались в дом, вручили моему мужу в руки постановление, и начался обыск. За пару часов они перевернули в доме все, даже детские игрушки прощупывали, забрали все средства связи, а потом Сервера увезли. С того времени он постоянно находится в СИЗО, вначале в симферопольском, а теперь, уже два месяца, в Ростове-на-Дону. Как и других арестантов из нашего народа, его обвиняют в терроризме и насильственном захвате власти.

У нас четверо детей, старшему сыну восемь лет, и он не понимает, за что забрали его отца. А я не могу ему сказать, он видит новости по телевизору, задает нам вопросы, — а что я ему отвечу? Нашей младшей дочери два года, я не могу оставлять ее часто, поэтому на свидания к Серверу раз в два месяца мы ездим по очереди — то я, то его родители.

У нас четверо детей, старшему сыну восемь лет, и он не понимает, за что забрали его отца

Свидания — это два часа телефонных разговоров через стекло с прослушкой. Говорить на родном языке запрещают, связь плохая. И в СИЗО, и на суде Сервер держится молодцом и заряжает меня своей энергией и твердостью, но я переживаю за его здоровье. У него постоянный сухой кашель и портится зрение. В камере, где он сидит с двенадцатью другими заключенными, маленькое окошко почти под потолком, свет не попадает внутрь. Они стирают вещи и сушат там же. В камере постоянно влажно и холодно.

Кормят их плохо, а передавать витамины или домашнюю еду нельзя, только растворимые каши и лапшу. Для лечения в ростовском СИЗО от всех болезней только ибупрофен. А еще везде тараканы, даже в окошко для передач заползают, когда оставляешь продукты.

Нам очень помогают наши соседи, наша сельская община. Никто не верит в эти абсурдные обвинения. Каждый старается чем‑то помочь, приносят продукты, стараются поддержать, я очень чувствую эту поддержку. В дождь, холод — не важно, почти сто человек всегда приходили на суды в Крыму, и сейчас в Ростов со мной ездят 30–50 человек каждый раз. Весь народ скидывается деньгами, это огромные расходы на поездки и организацию.

Сервер всегда был заметным и достойным человеком. Он один из первых помогал семьям, чьих отцов арестовывали в предыдущие годы. У нас такой народ, мы многое вытерпели и друг за дружку стоим.

Верю ли я в обмены и оправдательное заключение суда? Уже прошло два обмена, и мы не очень на них надеемся. Но мы знаем, что на все воля Всевышнего и освобождение точно случится, потому что мой муж не террорист.

Мы не оставим Крым. Еще до ареста Сервера мы обсуждали такую возможность и решили остаться. Мы будем жить здесь, на своей земле, куда так долго и трудно возвращались наши родители, где будут жить наши дети. Это наше однозначное решение.

Мерьем Куку
Мерьем Куку

преподавательница английского языка, 37 лет

После окончания крымской школы мой Рустем поступил на исторический факультет Стамбульского университета. Через некоторое время по семейным обстоятельствам вернулся и начал заниматься торговлей — привозил верхнюю одежду из Турции.

У нас трое детей. Старшему сыну уже 16, девочкам 12 и 9 лет. Свое сорокалетие Рустем встретил в СИЗО Симферополя.

Сейчас в Ростове-на-Дону проходят судебные заседания, разбирают материалы дела, по которому проходит Рустем. Сдержать какие‑то эмоции очень сложно — первая фраза была о том, что по нашему адресу была зарегистрирована ячейка террористической организации. Это ложь и абсурд. Я заявила, что это ложь, и тогда судья сделал мне предупреждение и сказал, чтобы я не нарушала судебный процесс. Это полный абсурд.

В прошлый приезд мне не дали разрешения на свидание. Теперь мы планируем поехать 26 февраля на следующее судебное заседание и очень надеемся, что нам дадут разрешение хотя бы на полутора- или двухчасовое свидание.

Муж держится достойно, он прекрасно понимает, что вины его нет. Он отстаивает свою невиновность и всегда улыбается. Он бодр, настроен на позитив и даже меня заряжает энергией. У меня вырастают крылья, когда вижу, как держится мой супруг.

Больше десяти месяцев Рустем содержался в симферопольском СИЗО в небольшой камере с койками в два этажа. Там постоянно находилось около 20–22 человек. Чистой воды нет, очень холодно. Их выводили на прогулки на какой‑то верхний этаж, и они все это время вообще не видели неба и солнца. Плюс к этому очень скудный набор продуктов, которые можно передавать в симферопольское СИЗО. Молочных продуктов там нет. А ту еду, что давали, есть невозможно.

У меня вырастают крылья, когда я вижу, как держится мой муж

Его забрали, когда он был абсолютно здоров, а теперь у него проблемы с пищеварением, верхних зубов практически не осталось.

Когда его переводили из Симферополя в Краснодар, чтобы потом доставить в Ростов, он 12 часов ехал в “стакане” — это специальное отделение в автозаке шириной 50 см с небольшими отверстиями для воздуха. А вес моего мужа 100 кг. Через неделю из Краснодара его так же перевезли в ростовское СИЗО.

Когда его задержали, у детей был просто шок. Им непросто, они ходят в школу, общаются с одноклассниками, и при этом, представьте, их отца обвиняют в терроризме.

Меня очень поддерживает семья, наш народ. В первые минуты обыска большое количество людей пришло к нашему дому, на улице стояли и говорили: вы не одни. В культуре нашего народа это заложено — если твоему соседу или брату тяжело, ты должен бежать и помогать ему, в первую очередь морально. Потом ко мне приезжали люди, с которыми мы вообще не были знакомы, они говорили: мы с вами, мы вас поддерживаем, мы читаем за вас молитвы.

И дети не замкнулись в себе, они ждут отца, верят, они говорят: наш отец герой, мы молимся Богу и знаем, что наш отец может в любое время открыть двери и войти в дом.

Я — администратор медицинской клиники, нахожусь все время среди людей и вижу, что отношение ко мне за этот год не изменилось. Иногда даже чувствую, что и у людей других конфессий какое‑то неудобство по отношению ко мне, им неудобно за то, что власть такие вещи делает.

Я очень надеюсь на обмен, что Рустема освободят. И я не знаю, как нам быть, если это произойдет: сейчас все настолько расплывчато, что нельзя строить планы. Мой муж мог уехать из Крыма уже в первые дни присо­единения к России. Но он этого не хотел делать, потому что не для того его семья возвращалась в Крым, преодолевая очень серьезные трудности. И Рустем ничего не боялся, ведь он ничего противозаконного не делал. Поэтому на данный момент у нас нет желания уезжать, оставлять свой дом, своих пожилых родителей, близких, корни вырывать. И сейчас мы боремся за то, чтобы доказать, что вины наших мужчин в этом деле нет.

По образованию мой муж Эмир-Усеин Куку менеджер-экономист, всегда работал по специальности. А в последние годы был инспектором центра информационного и материально-технического обеспечения Ялтинской мэрии. Но он не был госчиновником, это не госслужба. Еще у него незаконченное высшее юридическое образование, и он входил в Крымскую контактную группу по правам человека.

В Кореизе, да и во всей Ялте, он был известен своей активностью, отзывчивостью. Если нужна была какая‑то помощь на мероприятиях, всегда был в первых рядах. К нему обращались за советом, если речь шла о каких‑то вопросах экономики либо торговли.

Впервые сотрудники российских спецслужб пришли к нему на работу в 2014‑м. Свой визит объяснили тем, что кого ни спроси, все об Эмир-Усеине Куку и говорят. Вот и зашли познакомиться. А времена тогда были тревожные, страшные.

В апреле 2015‑го моего мужа, когда он утром шел на работу, пытались похитить. На остановке общественного транспорта неизвестные оглушили его ударами по голове и попытались затолкать в свой автомобиль. Но поскольку это привлекло внимание людей, Эмир-Усеина привезли домой. И всю дорогу его с бранью избивали, отчего сильно пострадала левая сторона тела.

Все закончилось обыском дома силами спецназа. Это была какая‑то сцена из голливудского боевика. Словно задерживают какого‑то крупного преступника, а не интеллигента в очках. Тогда мужа оставили в покое. Разве что нам нужно было ходить на допросы.

Это была какая‑то сцена из голливудского боевика. Словно задерживают какого‑то крупного преступника, а не интеллигента в очках

А утром 11 февраля 2016‑го, сломав дверь, в наш дом снова вломился вооруженный спецотряд. Не разрешив совершить утренний намаз, они уложили Эмир-Усеина на пол и провели повторный обыск. Вплоть до разборки дивана и мебели, не побрезговав ни мусорным ведром, ни корзиной для белья, ни морозильной камерой, ни крупами. Но взяли с собой только ноутбук и несколько книг. Последние позже вернули. А мужа в тот же день арестовали, заявив: “Вечером вы офонареете”.

В результате мужа обвинили в причастности к террористической организации и попытке насильственного захвата власти. Я вместе с двумя нашими маленькими детьми, его мамой и братом ездили на апелляционные заседания, лишь бы его увидеть. Потому что все эти суды — абсолютная формальность. Вплоть до последнего суда с вынесением приговора. В ноябре 2019‑го супруга приговорили к 12 годам колонии строгого режима.

Свое сорокалетие в 2016‑м Эмир-Усеин встретил в тюрьме. А месяц назад его и еще двоих фигурантов ялтинской группы так называемого дела Хизб ут-Тахрир этапировали в Новочеркасск Ростовской области. Это именно та тюрьма, где в 2014–2016 годах удерживали Надежду Савченко. Мой муж находится в одиночной камере. Хмурое, жуткое место.

Неделю назад вместе со старшим сыном ездила к нему на свидание. Эмир-Усеин выглядит удовлетворительно, но об условиях содержания и о судебном процессе на свиданиях говорить запрещено. Сказал только, что не холодно и что сидит один. Свидания только раз в месяц.

После ареста мужа, в течение четырех лет соотечественники относятся к нам с большим сочувствием, расспрашивают и всячески поддерживают.

Конечно, надеемся, что, возможно, будет пересмотр обвинительной статьи, потому что это просто абсурд. Смотришь на приговоры, вынесенные крымским активистам, и удивляешься, насколько положительных и видных людей оболгали, оклеветали, а потом присудили сумасшедшие, страшные сроки. Но, как говорят наши адвокаты, на все эти экстремистские статьи в РФ выделяется огромный бюджет, и его нужно освоить.

Очень надеюсь, что наша семья будет вместе. И для нас крымская родина очень важна. Ведь Эмир-Усеин — сын известного участника национального движения крымских татар Кемала Куку. А любовь к Крыму мы впитали с молоком матери. И это не просто слова.

Мумине Салиева
Мумине Салиева

экономист, правозащитница, координатор проекта Крымское детство, 34 года

С моим супругом и отцом наших четверых детей Сейраном Салиевым мы познакомились еще в студенческие годы, когда учились в университете. Он — на филологическом, а я — на экономическом факультете.

Сейран был знатоком истории, владел крымскотатарским, русским, английским и турецким языками, работал экскурсоводом. Также он обучал крымскотатарских детей арабскому языку: священная книга мусульман — Коран — написана именно на нем.

Он вел волонтерскую работу, собирал средства на лечение онкобольных детей. Уже после ареста Сейрана к нам в дом приезжали незнакомые мне крымчане и благодарили за оказанную им помощь.

Я же занималась научной работой, писала диссертацию по экономике.

Все изменила весна 2014‑го.

На полуострове начались репрессии и преследования активных жителей, в том числе крымских татар. Людей похищали, а позже находили их изувеченные тела.

Поскольку об этом нельзя было молчать, а профессиональных журналистов российская власть выдворила из Крыма, функцию гражданских журналистов, юристов и правозащитников на себя взяли активные крымчане, ставшие ядром общественного движения Крымская солидарность. Среди них были Сейран и я.

Свиданий с супругом мне не разрешали полтора года

Ранним утром 11 октября 2017‑го, после череды сфабрикованных против мужа дел по административным правонарушениям, российские силовики провели в нашем доме в Бахчисарае жуткий обыск. В поисках так называемого оружия, которым они считают религиозную литературу, перевернули весь дом. Искали даже в детских книгах и в моих статьях по экономике. По большому счету ничего не нашли, но Сейрана арестовали.

Ему инкриминируется уголовная статья Участие в деятельности террористической организации, предусматривающая до 20 лет тюрьмы. А позже добавили еще два сфабрикованных уголовных обвинения.

Почти два года супруг находился в симферопольской тюрьме, а потом его этапировали в Ростов-на-Дону. Там судебные процессы по существу перед вынесением приговора проходят в открытом режиме. Поэтому жены, мамы, отцы и дети политзаключенных крымчан вынуждены преодолевать 700 км, чтобы хоть на суде увидеть близких.

Свиданий с супругом мне не разрешали полтора года. Сейчас свидания дважды в месяц.

Наш 12‑летний сын помогает в воспитании младших сестер, а девочки помогают мне по дому. Когда в наш дом постучала беда, супруг просил, чтобы я на элементарном уровне все объяснила детям. К моей большой радости, малыши очень стойко все восприняли. Главным образом благодаря народной поддержке. Ведь они видят, что дом переполнен гостями, которые поддерживают нас, а их папа — герой.

Арест Сейрана подтолкнул меня к созданию проекта Крымское детство, опекающего 170 детей, отцы которых арестованы, 10 из них родились после арестов отцов. Преимущественно это реабилитационная работа с детьми, мы проводим экскурсии, мастер-классы, психологические тренинги, чтобы эти малыши ощутили краски детства.

Недавно адвокат мужа передал письмо, в котором Сейран попросил узнать у детей, какой подарок они хотят, чтобы я им купила. Девочки попросили какие‑то куклы, игрушки. А сын несколько раз отмахнулся, сказав, что ему ничего не надо. Я уже в шутку спросила:

— Что, неужели iPhone X?

А он ответил:

— Я так хочу, чтобы папа вернулся.

Алие Эмирусеинова
Алие Эмирусеинова

администратор в медицинском центре, 37 лет