Мнения

И вновь продолжается бой

Кажется, у мира появился шанс завершить революцию 1989 года — без террора, но с появлением новых смыслов
Хотите купить эту статью?

Кажется, у мира появился шанс завершить революцию 1989 года — без террора, но с появлением новых смыслов

  

 

Ярослав Грицак, историк,
профессор Украинского
католического университета,
член Несторовской группы

  

Главный юбилей месяца — 30 лет со дня падения Берлинской стены. События, ознаменовавшего окончание самого страшного столетия в человеческой истории. Около 200 млн погибших в двух мировых войнах, коммунистический и нацистский террор, локальные конфликты и геноциды. В сравнении с такой кровавой статистикой ноябрь 1989‑го оказался на удивление бескровным: стена пала без единого выстрела.

В связи с чем возникает вопрос: можно ли считать произошедшее в 1989‑м революцией? Ведь революции связаны с насилием и террором. Вспомним французскую 1789‑го и российскую 1917 года. В 1989‑м за исключением румынских событий ничего подобного не было.

Тимоти Гартон-Эш, свидетель тех событий в Берлине, Варшаве и Праге, дает элегантный ответ: в 1989‑м произошла революция нового типа. И главным ее символом была не гильотина, а круглый стол, за которым коммунистическая элита мирно передала власть лидерам массовой антикоммунистической оппозиции.

Стивен Коткин внес существенную поправку: такое описание действительно для Польши и стран Балтии, где оппозиция была массовой и организованной. В Берлине, Будапеште и Праге в 1989‑м основная часть населения переметнулась на сторону диссидентов лишь в тот момент, когда стало понятно, куда дует ветер перемен. А в Румынии и большинстве республик СССР, включая Украину, не произошло даже этого. Здесь коммунисты передали власть сами себе.

Вот почему революция 1989‑го считается бархатной. Мягкой, незаконченной. И тут появляется другой вопрос: если бы все было на­оборот — стало бы лучше? Революционный террор начинается с расправы над старой элитой, а заканчивается террором против всех. Революции, доведенные до конца, стартуют с борьбы за свободу, а финишируют деспотией Кромвеля, Наполеона, Сталина и Хомейни.

Я никому не желал бы такой цены

В случае с 1989‑м все было иначе. Вслед за бархатной революцией пришла такая же контр­революция. Вместо Кромвеля, Сталина и Хомейни получили Земана, Орбана и Путина. Да, все они авторитарны, но ни один не является настоящим деспотом. И не потому что нет такого желания. А потому, что после 1989‑го запущены новые механизмы, не позволяющие перечеркнуть революционное наследие того года.

Речь о новой объединенной Европе во главе с верховенством права. Каждый из этих лидеров бунтует против нее, Путин даже пытается открыто сломать. Но она, пусть и ослабленная, держится и не падает.

И тут мы подобрались к еще одному важному моменту. О нем лучше всего сказал историк Франсуа Фюре: “При всей суете и шуме Восточная Европа в 1989‑м не принесла ни одной новой идеи”.

Коммунистическая и нацистская идеологии были преступными. Но имели большое преимущество: сводили всю сложность мира к простым формулам, которые мог понять даже последний идиот. Они давали смысл жизни миллионным массам. Революционеры 1989–1991 годов ничего такого не предложили.

При отсутствии новых “измов” в 1989‑м “измом” по умолчанию стал

Чтобы прочесть материал полностью,