Мнения

Между прошлым и будущим

У истории есть свойство возвращаться, вместе с наихудшими сценариями. Поэтому наивно верить в то, что “все будет хорошо” и “больше этого не произойдет”

У истории есть свойство возвращаться, вместе с наихудшими сценариями. Поэтому наивно верить в то, что “все будет хорошо” и “больше этого не произойдет”

  

 

Ярослав Грицак, историк,
профессор Украинского
католического университета, 
член Несторовской группы

 

2019 год подходит к концу, но почти никто в стране не вспоминает черный юбилей — 100‑летие погромов в Украине. В 1918–1921 гг. на территории бывшей Российской империи произошло около 2.000 погромов, 75% из них — на украинской земле, большинство — при участии отрядов УНР и повстанческих групп. Пик пришелся на 1919‑й.

Поводом к крупнейшему погрому — в Проскурове [ныне — Хмельницкий] — в феврале того года стала попытка молодых евреев-большевиков поднять восстание против УНР. Подавив его зачатки, атаман Симоненко обратился к украинским солдатам: “Жиды — опасный враг нашего народа. Их нужно вырезать ради спасения Украины”. Солдаты выстроились в походный ряд и с музыкой отправились в город. Местные евреи ничего не знали о том восстании. Они были далеки от политики. Погром пришелся на шабат — все как раз вернулись из синагоги и сели за субботнюю трапезу. Что именно там творилось, можно судить по свидетельствам выживших. В одном из домов погромщикам предлагали деньги за жизнь детей, но те ответили, что “пришли по душу”. В другом — старенькая мать была так изрублена штыками, что сын едва смог ее узнать. Все это длилось три дня.

Еврейские погромы совершали все армии без исключения, в том числе Красная. Особенно “прославились” отряды Семена Буденного. Чтобы понять, о чем речь, достаточно прочесть Конармию Исаака Бабеля. Меньше всего погромов числилось за УГА [Українська галицька армія] и Нестором Махно. Однако его армия "отличилась" в погромах немецких поселений.

Впрочем, разделение на армии все равно условно. Их ядром были крестьяне. У Максима Горького и Зофьи Коссак-Щуцкой крестьяне характеризуются как люди, склонные к насилию в наиболее жестких формах. Однако те, кто изучал крестьянство по‑настоящему, трактуют их поведение чуть иначе: крестьян сложно было довести до состояния, когда они берутся за оружие и начинают убивать. Должно случиться нечто экстраординарное, что‑то, что поставит их устоявшийся уклад жизни под угрозу. Вроде убийства или отречения царя — их последнего защитника от жадных панов. Измученные и обозленные войной, которой, казалось, не будет конца, и искушенные возможностью взять то, что, по их мнению, справедливо принадлежит им — землю, а по пути украсть все, что плохо лежит, они прибегали к массовому насилию.

Реформы — не только вопрос качества жизни

Конечно, сваливать всю вину на крестьян — сильно упрощать картину. Гжегож Гауден в своей истории польского погрома во Львове в ноябре 1918‑го приводит пример: солдат интеллигентного вида зашел в еврейскую квартиру, застрелил владельца, выбил револьвером золотые зубы у его тещи, избил детей, пока те кричали, а затем, измучившись, сел за рояль в соседней комнате и играл на нем полтора часа, демонстрируя виртуозную технику игры.

Не было ни единой социальной группы, которая была бы свободна от насилия — и в качестве жертвы, и в качестве насильника. Крестьяне выступили в роли насильников в 1919‑м и стали жертвой в 1933‑м. Евреи были идеальной жертвой, поскольку являлись чужими и беззащитными. Однако антиеврейские погромы — самая омерзительная верхушка темного айсберга насилия 1914–1953 годов на украинских и соседних территориях. И наиболее преступные в этом не крестьяне необразованные и не армия УНР или же УПА, как пытается убедить нынешняя польская власть, а профессиональные “государства-убийцы”: советский режим перед 1941‑м и нацистский после 1941‑го.

Наше понимание истории антисептическое. Мы наивно полагаем, что с нами такое не случится, что нас это не коснется. Свидетель и критик погромов Осип Назарук в 1919‑м писал, что отдохнуть от насилия можно было лишь на “волынской тихой стороне”, где много лесов и спокойствие. Пройдет 24 года, и та самая Волынь в 1943‑м станет копией того, что произошло на землях “большой Украины” в 1919 году.

У истории есть тенденция возвращаться, вместе с наихудшими сценариями. Историки пытаются понять причины и динамику экстремального насилия. Но по большому счету эти потуги обречены: сложно рационализировать иррациональное, то, что глубоко скрыто в человеческой натуре.

Одна вещь, правда, очевидна: вспышки насилия чаще всего происходят там, где не действует центральная власть и где за относительно короткий срок сменилось несколько правительств. Иными словами — в пограничье, в момент геополитических конфликтов. Самый простой способ избежать угрозы насилия — это сбежать из пограничья.

Но этого не сделать, твердя о своей нейтральности. У слабых держав не спрашивают, хотят ли они воевать. Разговоры о “финляндизации” Украины — так же наивны, как и вера в то, что “все будет хорошо” и “больше этого не произойдет”. Из пограничья удается сбежать при наличии сильной армии и высокого уровня безопасности. Словами Лешека Бальцеровича, “лучшая внешняя политика для Украины — это реформы”.

Поэтому реформы — не только вопрос качества жизни. Но и вопрос стратегической безопасности. Формулу “модернизируйся — или умрешь” никто не отменял. И, судя по всему, в ближайшем будущем не отменит.