Мир

Власть вездесуща, но любовь сильнее

Интеллектуальная, моральная и духовная власть, даже оказавшись в осаде, могут быть самыми абсолютными видами власти

Интеллектуальная, моральная и духовная власть, даже оказавшись в осаде, могут быть самыми абсолютными видами власти

 

 

 

Джордж Янси,
профессор философии в Университете Эмори,
редактор серии Философия гонки в Lexington Books

 

Корнел Уэст,
профессор практики публичной философии в Гарвардском университете.
Автор 20 книг, последняя из которых Черный пророческий огонь
была опубликована в 2014 году

 

 

Джордж Янси: Когда мы говорим о власти, то часто подразумеваем что-то негативное. Как бы вы описали власть в позитивном ключе?

Корнел Уэст: Думаю, когда мы говорим о таких базовых понятиях, как власть, то понимаем: они могут иметь как положительный и освобождающий контекст, так и негативный, давящий. Когда люди говорят о власти женщин, или черных, или рабочего класса, речь идет о власти из низов, в этом нет сомнений.

Когда же говорят о монархической, корпоративной, патриархальной или гомофобной власти, понятно, что эту власть верхи навязывают нижестоящим. Такую власть следует рассматривать как нечто максимально простое. В этом смысле Фридрих Ницше был прав: власть есть всегда и везде.

Д. Я.: Согласен. На самом деле, когда вы говорили о власти женщин, или черных, или, скажем, о власти коренных народов, это напомнило мне цитату [еврейского философа и теоретика сионизма] Мартина Бубера: «Власть имущие отрекаются от власти только под давлением противодействующей силы». И мне кажется, что описанное вами как «власть из низов» и есть своего рода плодотворное противодействие.

К. У.: Абсолютно верно. Например, в случае с Мартином Бубером мы видим, как палестинская власть из низов противостоит израильской власти, особенно в связи с оккупацией. Вы знаете историю Бубера и американского интеллектуала арабского происхождения Эдварда Саида, который утверждал, что Бубер забрал себе дом его родителей? Это дискуссионная тема, и ее факты широко оспаривают, но этот случай создает увлекательный дискурс между Саидом и наследием Бубера. То есть даже такой яркий представитель гуманизма, как Бубер, может запутаться в сетях неких негативных видов власти, которая усиливает доминирование, в данном случае доминирование палестинцев.

 

 

Д. Я.: Да, эти противоречия поражают.

К. У.: Мы знаем, что власть пронизывает нас насквозь. В нас много плохого, но и много хорошего. Поэтому, когда [борец за права черных] Стоукли Кармайкл говорит о черной власти, мы аплодируем. Но, когда дело доходит до патриархальной власти, нам особо нечего сказать. То же самое касается власти транссексуалов, геев, лесбиянок и бисексуалов или власти рабочих – примеры можно приводить бесконечно. Этих проблем не избежать.

Вот почему так важно читать Уильяма Дюбуа, Макса Вебера, Карла Маркса, Симону де Бовуар, Сирила Джеймса. Это авторы, которые рассуждают о власти в самых разных ее проявлениях, будь то имперская власть или личное влияние.

Далее. Многие не любят об этом говорить, но я думаю, это очень важная тема: моральная, духовная и интеллектуальная власть. Все потому, что мы живем в эпоху, когда военная мощь неизменно рассматривается как высшая форма власти, которая позволяет нам как коллективам, нациям, народам проявлять свою волю. Но интеллектуальная, моральная, духовная власть – это те так называемые слабые, неявные виды власти, которые в конце концов могут оказаться самыми сильными.

Д. Я.: Как, по вашему мнению, власть функционирует в условиях маркетизации, коммерциализации и логики, которая создает сомнительные неолиберальные умонастроения и ценности?

К. У.: Ну, власть работает на нескольких частотах, уровнях и в нескольких измерениях. Она может быть вертикальной и горизонтальной, юридической и экономической, может быть духовной, моральной, политической или экзистенциальной. Все это разные формы власти.

Вот почему в капиталистическом обществе по-прежнему столь актуален анализ Карла Маркса. Он помогает отследить пути, на которых происходит невероятное технологическое развитие, производятся потрясающие новинки, но которые по-прежнему связаны с асимметричными отношениями власти на рабочем месте. Все они связаны с системой, движимой не просто прибылью, а жадностью верхов. В этой системе правящий класс воспроизводит иерархию – даже несмотря на все произошедшие изменения и разные горизонтальные модели власти, которые лишь создают видимость уравнивания, демократизации и эгалитаризма.

В качестве примера можно привести абсурдное материальное неравенство. В 1890 году в руках 1% населения США было сосредоточено примерно 48% богатств. Сегодня около 1% населения владеет около 40% богатства. Так что неравенство все еще встроено в наше общество из-за асимметричного отношения к власти на рабочем месте.

Однако с точки зрения уровня благосостояния и технологий 1890-е годы не сравнить с экономикой 2019 года. Таким образом, возникает вопрос: как отслеживать динамику разных видов власти, не создавая «серую зону», где кажется, что существует реальное равенство – как если бы разные виды власти располагались рядом друг с другом, а не в реальной структуре доминирования, которая воспроизводит саму себя?

То же самое можно сказать и о превосходстве белых. В течение 244 лет в США было рабство, затем после Реконструкции почти сто лет – неорабство, а теперь у нас есть новые джимы кроу [законами Джима Кроу в США называли законы о расовой сегрегации]. Превосходство белых претерпело различные изменения и прошло определенную эволюцию, но оно по-прежнему обладает властью и воспроизводит само себя.

Да, мы не можем сравнивать XVIII век с сегодняшним днем с точки зрения места темнокожих в обществе, потому что сейчас их положение совсем другое. Мы не можем сравнивать начало XX века с началом XXI, потому что изменилось буквально все. Однако превосходство белых сохраняется, хотя и принимает новые формы. А новые формы оно принимает в том числе потому, что под давлением критики и противодействия (о котором вы ранее говорили) вынуждено отказаться от тотального доминирования. И ваша книга Ответный удар, конечно, является крайне важной частью этого процесса.

Д. Я.: Кстати, хороший переход. Как бы вы охарактеризовали власть в наше время, я имею в виду руководство Дональда Трампа?

К. У.: Ну, у нас есть власть больших денег и власть большой армии, власть большой лжи, а теперь и власть отвлечения – Трамп может отвлечь всех. Сегодня мало говорят о войне, о военно-промышленном комплексе, о 4,8 тыс. военных объектов, 587 из которых находятся за рубежом, о спецоперациях в 149 странах в 2017 году. А ведь это американская империя.

По телевидению почти не говорят об американской империи. Лишь изредка можно уловить какие-то намеки. Когда историки будут писать о нашем времени, это станет их отправной точкой. Какие формы принимает империя? Почему она приходит в упадок вот так и разваливается вот этак? Куда ее приведет правление такого гангстера, как Трамп, который не просто посредственен, а хуже, чем посредственен. Он лживый и самовлюбленный, он расист и женоненавистник, и тем не менее он глава американской империи.

Причем проблема этой имперской власти связана с тем фактом, что экономическая статистика выглядит весьма прилично: у нас низкий уровень инфляции и безработицы. Используя общепринятые критерии, любой решит, что экономически американский народ процветает. Но мы знаем, что это тоже ложь. Поэтому становится очень и очень трудно отслеживать не только различные формы, которые принимает власть, но и отношения между ними.

И самое главное, некоторые формы власти более могущественны, чем другие. Имперская власть – одна из самых важных, ключевых форм власти в нашем мире. При этом она довольно закрытая, таинственная. Ученые только сейчас начинают исследовать феномен современной империи.

Д. Я.: Похоже, что во всем мире происходит сдвиг влияния, и ведущей идеологией становится своего рода ксенофобская власть. Что вы думаете о ксенофобской власти, особенно с точки зрения ее белой националистической глобализации? В Венгрии, Франции, Германии — это невероятно, как она распространяется.

 

 

К. У.: Здесь важно кое-что помнить. Оглянитесь на сто лет назад и вы увидите, что мы добились очень и очень заметного прогресса в борьбе с разными формами ксенофобии. Есть примеры чудесных социальных движений, активной борьбы против превосходства белых и других форм ксенофобии, направленной на арабов, евреев, мусульман, борющихся против господства браминов в Индии далитов, и так далее.

Что характерно для текущего исторического момента, так это относительная трусость либерального и неолиберального центра. За последние 10-15 лет правое крыло просто стало более заметным, однако оно не представляет подавляющее большинство населения. Но что действительно есть, так это крайне слабый и хилый, трусливый и тяжелый на подъем неолиберальный и либеральный центр. У него нет того энтузиазма и энергии, которые есть у правых.

Знаете, когда я был в Шарлоттсвилле, люди смотрели мне в глаза, а я смотрел им в глаза. У них было оружие и боеприпасы, на них были защитные маски, мы сидели и пели [евангельскую песню] This Little Light of Mine.

И я видел, что эти неонацисты были готовы умереть. Это проявление смелости. Но это смелость бандита, храбрость гангстера, потому что ею движут бандитские, гангстерские установки. Но они хотят действовать. Понимаете, в центре мало таких людей. Кого там много, так это разнеженных, сдержанных, болтливых, изощренных, рафинированных неолибералов, одержимых комфортом и удобством.

Даже в случае с избранными лидерами, есть ведь огромное количество избирателей, которые вообще не голосуют. В Америке, например, Трамп может получить примерно 25% голосов всех потенциальных избирателей и стать президентом. Поэтому, хотя правые ксенофобские движения следует принимать всерьез, крайне важно не рассматривать их как движения большинства. Отнюдь.

Д. Я.: Есть ли в этой борьбе какая-то роль для вашей концепции любви? Может ли она стать своего рода противодействием диктаторским, ксенофобским и другим токсичным формам власти, с которыми мы имеем дело в XXI веке?

К. У.: Как в отношении любви, так и в отношении власти я придерживаюсь августианского подхода. Это значит, что любовь может быть к власти, к удовольствию, к чести, к королю или королеве, к нации, к расе – причем любая любовь может быть глубоко реакционной по своей сути. Поэтому всякий раз, когда вы говорите о любви, нужно четко понимать, кто или что является ее объектом. Если же вы любите правду, то эта любовь качественно отличается от всех вышеперечисленных.

Любовь к красоте – это разновидность любви, которая претендует на универсальность. Да, она основана на определенной традиции, но среди ее характеристик должна быть универсальность. Ее область применения лежит вне индивидуума, семьи, клана, племени или нации. А, учитывая экологический кризис, она должна быть в каком-то смысле даже выше человечества.

Та любовь, о которой говорю я, обычно ведет к распятию. Это то, что понял Иисус: если вы действительно любите, в самом глубоком, широком смысле, то ваша способность любить всегда несоразмерна, поэтому ей всегда нужны рост, взросление и развитие.

Тогда как более ограниченная любовь, как правило, способна вас уничтожить. Августин был абсолютно прав: если уж вы настроены любить, то почему бы не развить в себе самую широкую, глубокую, самоопустошающуюся любовь, которая распространяется на всех?

Д. Я.: Действительно.

К. У.: Но это очень сложно. Это очень, очень сложно.

  

 

© The New York Times

Все материалы номера