Мир

Власть? Нет, спасибо, мне и так неплохо живется

Власть — это свобода. Мне вполне достаточно говорить то, что я думаю, и распоряжаться собственным временем

Власть — это свобода. Мне вполне достаточно говорить то, что я думаю, и распоряжаться собственным временем

 

 

  

Тим Крейдер,
американский карикатурист, автор сборников эссе
Мы не учимся ничему и Я написал эту книгу, потому что люблю тебя.
Постоянный автор колонок на онлайн-платформе Medium

 

 

Мне совершенно чуждо желание иметь власть над другими. Я этого просто не понимаю. Так же, как не понимаю, почему кто‑то хочет иметь детей или играть в настольную игру Колонизаторы. Даже сексуальные фантазии, основанные на динамике силы, меня не привлекают. Почему я должен хотеть командовать другими людьми? Что бы я заставил их сделать? Может, заполнить мою налоговую декларацию? Это звучит странно и сулит немало хлопот. Мне даже не нравится, когда меня обслуживают люди, с которыми я бы лучше вместе выпил пива. Неудобно мне становится и от осознания скудной (и весьма иллюзорной) власти моих баллов над студентами.

При этом одним из ключевых моих приоритетов всегда было делать то, что я хочу, и не заставлять себя делать то, чего  я не хочу. Вокруг этого принципа я выстроил всю свою взрослую жизнь.

Я бы сказал, что власть — это способность заставлять других людей делать то, что ты хочешь. Тогда как свобода — это возможность самому делать то, что хочешь. Подобно гравитации и ускорению, это две силы, которые кажутся разными, но на самом деле являются одной. Свобода — это защитная или превентивная форма власти: сила, необходимая для сопротивления тому давлению, которое мир пытается оказать на нас с первого дня жизни.

Эта сила настолько велика и всеобъемлюща, что понадобится мощное противодействие только для того, чтобы восстановить и сохранить элементарную автономию. Кто в конечном счете был более могущественным: завоеватель Александр, который правил всем изведанным миром, или философ Диоген, которого Александр не мог подчинить своей власти ни подкупом, ни угрозами? (Говорят, Александр как‑то признался: мол, не будь он Александром, он хотел бы быть Диогеном. На что Диоген ответил: не будь он Диогеном, он тоже хотел бы быть Диогеном.)

В стремлении к более очевидным и банальным формам власти — политической и финансовой — не всегда кроются злые намерения. Но такое стремление склонно давать неприятные побочные эффекты: бедность, рабский труд, погромы и враждебные территориальные претензии. Мои же стремления имеют сравнительно доброкачественную форму творческих амбиций, которые неизбежно смешаны с разными добавками: стремлением к признанию, к статусу, к достаточному количеству денег и женского внимания. Но, честно говоря, даже эти внешне безобидные амбиции служат диктаторским желаниям изменить то, что думают другие, и то, как они меня воспринимают.

Как и большинство творческих людей, я мечтаю остаться в одиночестве: моя заветная мечта — империя размером с собственную квартиру. Что менее достижимо, чем кажется.

Свобода — это своего рода сила, но в некоторых случаях свобода влечет за собой бессилие

С подросткового возраста я считаю образцом для подражания режиссера Стэнли Кубрика — обладателя редкого художественного гения и почти уникальной способности обеспечить пространство, необходимое для его максимального раскрытия. Он добился финансовой автономии и степени контроля, о которых и не мечтали в жестокой экосистеме Голливуда. Автономия и контроль незаменимы для любого творца. Поскольку у меня нет ни острой деловой смекалки, ни наполеоновской харизмы Стэнли Кубрика, я пытался решить эту проблему за счет экономии: в своих творческих изысканиях я работал без соавторов и, насколько это было возможно, без редакторов.

Конечно, как гласит наклейка на бампере, свобода не бесплатна. Я давно понял, что самая большая свобода — это возможность распоряжаться собственным временем, и за нее я заплатил регулярной зарплатой, правом иметь собственный дом, пенсионный план и хоть какой‑то кредитный рейтинг, как и шансом заключить себя в уютные оковы семьи. Чаще всего оно того стоит.

Так что свобода — это своего рода сила, но в некоторых случаях свобода влечет за собой бессилие. Как художник я никогда не был более свободным, чем когда рисовал комикс для альтернативной еженедельной газеты, получая за это максимум $20 в неделю. Поскольку никто не обращал особого внимания на то, что я делал, я мог назвать ложь ложью, пока остальная пресса все еще осторожничала с термином “заблуждение”. Я мог нарисовать человека с буррито в качестве секс-игрушки. Когда я начал публиковать эссе в одной из самых читаемых и престижных газет мира, внезапно появилось много очевидных и непреложных истин, о которых я больше не мог писать. Понятное дело, ни о каких буррито не могло быть и речи.

Чем больше власти вы получаете, тем более ограниченной она становится. Я часто задумывался о том, что президент Соединенных Штатов — должно быть, один из самых бессильных в мире людей. Эту должность никто не может получить без одобрения и признания доноров, лоббистов, партийных лидеров и других невидимых агентов влияния. Его практические возможности отфильтрованы через эфемерно узкий разрез американского политического спектра. Тогда как любой таксист, парикмахер или интернет-тролль может высказать какое угодно мнение о любом психе. Дональд Трамп должен чувствовать себя скованным цепями Кинг-Конгом, которому мешают действовать коварные судьи, нелояльные назначенцы и предательская Конституция. В какой‑то мере он еще распоряжается той свободой, которая помогла ему победить на выборах, — свободой, как озлобленный отвергнутый сексист, озвучивать любые дурацкие теории, которые приходят ему в голову.

Но главная свобода, которую важно сохранить, — это способность свободно перемещаться в границах собственного разума. Чтобы делать, что хочешь, нужно знать, чего хочешь. Самая коварная в мире сила — та, что проникает в твой мозг, ограничивая и деформируя представление о разрешенных мыслях. Практически невозможно ускользнуть от сокрушительного давления культурного консенсуса, идеологии, пропаганды, общепринятой мудрости и оглушительных мнений других людей, чтобы вынашивать собственные мысли. Так, героиня произведения Вирджинии Вулф На маяк “преодолевает грандиозные препятствия, чтобы сохранить мужество и сказать: “Но ведь это то, что я вижу, и то, как я это вижу”, чтобы сберечь жалкие остатки собственного мнения от тысяч внешних сил, которые приложили максимум усилий с целью отнять его”.

За высокой патетикой поисков власти стоит страх, страх смерти. Некоторые миллиардеры строят шикарные укрытия и финансируют франкенштейновские программы исследований, чтобы победить генетическое старение и смерть. Перси Шелли в [своем сонете] Озимандия выразил почти все, что можно сказать о тщеславии и тщетности этой амбиции. Надежда остаться в истории, написав книгу, вытесав свое имя на камне или присвоив его некой болезни, новому биологическому виду, уравнению или звезде, — не менее жалкая и глупая, чем любая другая попытка перехитрить смерть, от рождения детей до вторжения в чужую страну. Как говорил Вуди Аллен, “я не хочу жить в сердцах моих соотечественников. Я хочу жить в своей квартире”.

Думаю, самые здравомыслящие люди — это те, кому посчастливилось не иметь стремления к власти, богатству, славе или достижениям. Это те, кто просто хочет иметь полезную работу, любить кого‑то и жить в хорошем месте с музыкальными подвесками для ветра на крыльце. Может, еще и с кормушкой для птиц.

Моя знакомая писательница как‑то испытала галлюциногенное прозрение, с которым осознала: ее амбиции — это вытесненная жажда любви и одобрения, причем со стороны незнакомых людей. И теперь, когда у нее есть любящая семья, она в них больше не нуждается. Но это ошибочное стремление сделало ее той, кем она есть, — писательницей. И она останется ею даже после того, как ее первоначальный мотив устарел. В точности как Парфенон, который пережил веру, благодаря которой был воздвигнут.

Амбиции заставили меня провести 20 лет жизни в шумном, развращенном городе, жизнь в котором я не мог себе позволить, и уделять слишком много внимания постоянному самосовершенствованию. Как и многие художники в Нью-Йорке, я продолжаю думать, что это будет мой последний год здесь. Я мечтаю о том, чтобы бросить это все: вернуться в деревню, много читать и писать, когда захочу. Когда‑нибудь, если у меня хватит на это мужества, я хотел бы стать менее амбициозным.

 

Maddie McGavey / The New York Times

Все материалы номера