Мир

Учимся говорить, снова и снова

Власть — это смелость говорить. Произнося речь, мы раскрываемся перед критично настроенным миром. И в то же время делимся идеями и ценностями, которые остались бы неуслышанными, если бы мы молчали

Власть — это смелость говорить. Произнося речь, мы раскрываемся перед критично настроенным миром. И в то же время делимся идеями и ценностями, которые остались бы неуслышанными, если бы мы молчали

  
 

 

Мин Джин Ли,
писательница, чей роман Пачинко (2017) стал финалистом
Национальной книжной премии США. Лауреат стипендий Фонда Гуггенхайма в
сфере художественной литературы (2018) и Института передовых исследований Рэдклиффа
при Гарвардском университете (2018–2019)

  

 

Мне всегда было сложно говорить. Возможно, потому я и стала писательницей: так я могу набросать черновик, сомневаться и многократно его переписывать, прежде чем выскажу мысль, в которой буду уверена.

В 1976 году мы с родителями и двумя сестрами эмигрировали в Соединенные Штаты. Мне было семь. Мы переехали из Сеула в Нью-Йорк, и папа устроил нас в школу №102 в Элмхерсте, Квинс. Ни я, ни сестры не говорили по‑английски.

Еще в Сеуле я была тихим, тревожным ребенком, и у меня были проблемы с концентрацией внимания. Учеба давалась мне с трудом, как и дружба со сверстниками. Ситуация усугубилась, когда мы переехали в новую страну.

Первые несколько недель в Америке были тяжелыми. В моем классе была еще одна девочка из Кореи. У нее, как и у меня, были маленькие глаза. Но, в отличие от меня, она знала английский и имела друзей. И предпочитала, чтобы я держалась от нее подальше.

Однажды во время урока мне нужно было выйти в туалет, но я не знала, как спросить разрешения. Когда я подошла к корейской девочке, та поморщилась, но милосердно подсказала мне, что нужно поднять руку и сказать: “Бассрум”.

Я произнесла это иностранное слово, и дети засмеялись. Учитель передал мне потертый деревянный брелок, который служил пропуском в холл. После этого я редко заговаривала в школе — разве что когда мне нужно было отпроситься в туалет.

В последующие годы ситуация не слишком изменилась. Я выполняла задания и с нетерпением ждала возвращения к сестрам, которые меня защищали. Но я научилась читать по‑английски и успешно осваивала целые полки книг из публичной библиотеки Элмхерста.

В наш первый год в Америке мой отец открыл газетный киоск в холле потрепанного офисного здания. Позже родители обзавелись небольшим ювелирным магазином на Манхэттене, где оптом продавали бижутерию мелким торговцам и магазинам подарков. Они работали шесть дней в неделю.

Затем меня перевели в среднюю школу №73 в Маспете, где у меня был замечательный преподаватель по фамилии Сосис. Он был учителем права и выбрал меня старостой. Старостам разрешалось обедать в его аудитории. Не знаю, догадывался ли он об этом, но так мистер Сосис спас меня от ужасов школьной столовой и от реальности, где я не знала, как вести себя со сверстниками.

В этой школе были другие хорошие учителя, и я начала говорить чуть больше. Даже руководила постановкой пьесы. И когда одна из актрис выбыла, мне дали ее роль, потому что я уже запомнила весь текст. А на уроке правоведения я организовала имитацию судебного процесса, и сделала это весьма сносно.

В Корее девушка считалась порядочной, если жертвовала собой ради своей семьи или нации, а вот на Западе — если была достаточно смелой и могла высказать свое мнение, несмотря на страх

Я поступила в высшую школу естественных наук в Бронксе, куда ходила моя старшая сестра, и решила, что должна научиться красиво излагать свои мысли.

Будучи ребенком-иммигрантом, я читала книги Лоис Ленски, Мод Харт Лавлейс, Беверли Клири, Джуди Блум, затем Диккенса, Хемингуэя, Остин, Синклера Льюиса и Достоевского — книги, которые мне рекомендовали добросердечные библиотекари и учителя.

Герои западных книг были отличными ораторами и могли справиться с любой социальной ситуацией не только через действия, но используя силу убеждения. В Корее девушка считалась порядочной, если жертвовала собой ради своей семьи или нации, а вот на Западе — если была достаточно смелой и могла высказать свое мнение, несмотря на страх. В детстве я наблюдала, как корейцы критиковали человека за то, что тот постоянно говорит и не работает. В Америке человека считали глупым или слабым, если он не мог постоять за себя.

Оба подхода, с моей точки зрения, были правильными: мне не нравилась болтовня, и в то же время я не хотела, чтобы меня принимали за дурочку.

ИСКУССТВО СПОРИТЬ: На первом курсе я вступила в дебатный клуб. Я с трудом вела дискуссии с одногруппниками, но решила, что мне крайне необходимо научиться спорить

На первом курсе я вступила в дебатный клуб. Я с трудом вела дискуссии с одногруппниками, но решила, что мне крайне необходимо научиться спорить. Это было почти за гранью возможного. Я была никудышным участником дебатов, но это было лучше, чем ничего не предпринимать. Я ходила на дебаты целый год, прежде чем бросила эту затею.

Однажды в зале для летних занятий в школе Хотчкисс я заметила плакат с анонсом факультативов, которых в нашей школе в Бронксе не было. В общем списке я обнаружила курс ораторского мастерства. Чтобы записаться на занятия, я попросила денег у родителей, и они мне их дали — хотя, должно быть, для них это была немалая сумма. В Хотчкиссе учитель давал нам задания вроде рассказать длинную шутку, объяснить произведение искусства или убедить слушателя в непопулярной позиции. Я рассказала длинную шутку, но никто не смеялся. Я не была блестящей ученицей, но по крайней мере начала понимать риторику. Следующим летом я отправила запрос в Академию Филлипса в Эксетере и записалась на еще один курс публичных выступлений.

В колледже Йельского университета я почувствовала себя неудачницей на фоне моих сверстников: они годами учились в частных школах, которые я посещала лишь летом. Они с легкостью говорили о музыке, искусстве и далеких странах и писали прекрасные тексты о книгах, которых я не читала. Некоторые знали латынь и греческий. Я отставала на занятиях и застряла в опрометчивых романтических отношениях. Мне легко давалась история, и, еще не до конца понимая зачем, я поступила в юридическую школу в Джорджтауне.

Мне и в голову не приходило пойти на судебного юриста, потому что процессы слишком напоминали профессиональные дебаты. Мне лучше всего подойдет корпоративное право, решила я. Мне нужно было попробовать добиться больших финансовых успехов, чем достигли мои родители. Они работали год напролет без отпусков в неотапливаемом магазине, собирая по крохам арендную плату для жадного хозяина, который отказывался травить огромных крыс, рыскавших в подвале.

После первого года обучения в Джорджтауне я отправилась в службу занятости, чтобы научиться проходить собеседование. Консультант по карьере, пожилая белая женщина, мягко сказала мне: “Тебе нужно на­учиться хвастаться, показывать, насколько ты хороша. Ты азиатка, и когда хвалишь себя, идешь против восточных традиций. Так что твой интервьюер никогда не подумает, будто ты кичишься. Кстати, я не даю этот совет напористым белым мужчинам”.

Она рассказала мне, какой может увидеть меня мир. Я должна была говорить о себе и проявлять себя, потому что другие могли не рассмотреть всего, что во мне есть. Хотя я так и не смогла полностью следовать ее советам, все же никогда их не забывала.

Я уже не работала юристом, когда продала свой первый роман. Мне было 38 лет. Когда я готовилась к небольшому туру в поддержку своей книги, мой издатель нанял для меня медиатренера, с которым мы позанимались два часа.

И тексты, и разговоры наделяют властью

Я прочла его книгу, из которой узнала, что любое событие ориентировано в первую очередь на аудиторию. Эта идея оказалась очень полезной, потому что независимо от того, насколько неуверенно я себя чувствовала, можно было забыть о себе и сосредоточиться на аудитории.

Сейчас я пишу романы и время от времени читаю лекции. Я принадлежу ко многим группам: иммигранты, интроверты, представители рабочего класса, корейцы, женщины, выпускники общеобразовательных школ, жители Квинса, пресвитерианцы. Взрослея, я никогда не думала, что такие, как я, могут писать книги или выступать на публике. До сих пор я переживаю, что если напортачу, то подведу следующее поколение себе подобных и они останутся неуслышанными. Так чувствуют себя чужие и новички. Это нерационально и несправедливо. Я знаю.

Мне 50 лет, и, прожив на Западе более четырех десятилетий, я понимаю: писать и говорить бывает больно, потому что так мы выставляем свои идеи на оценку. Но и тексты, и разговоры наделяют властью, потому что наши идеи имеют ценность и требуют выражения.

Будучи маленькой девочкой, я не знала об этой власти. Но теперь я ею обладаю.

 

Maddie McGarvey/ Minh Uong/ The New York Times

Все материалы номера