Мнения

Поговорите со мной

Любая дискуссия в стране скатывается до уровня срача. Важные темы отданы на откуп фрикам, демагогам и манипуляторам. Кажется, нам очень нужен честный разговор

Любая дискуссия в стране скатывается до уровня срача. Важные темы отданы на откуп фрикам, демагогам и манипуляторам. Кажется, нам очень нужен честный разговор

  

 

Оксана Форостина,
издатель

 

Мне надоела цензура. Да, она существует. Только теперь, как и все в наше время, цензура горизонтальная. Она не запрещает — она оглушает. Она не угрожает — она стыдит.

Всякий раз, когда начинается дискуссия на критически важные для страны темы, появляются цензоры. Они истерят. Они манипулируют.

Пример первый: любая попытка найти нужные слова, чтобы описать расслоение украинского общества, натыкается на ругань, обиды и упреки. Простите, а вы действительно верите, что Украина — это такая коммуна хиппи? Да, в критические моменты часть из нас действительно отбрасывает идентичности и превращается в прекрасное эгалитарное сообщество, называемое Майдан. Но Майдан не может продолжаться вечно. Как только люди возвращаются к обыденной жизни, возвращается и расслоение. Оно есть везде, и это не только нормально, но и жизненно необходимо, иначе мы бы просто вымерли. Ведь одни люди в обществе лучше подготовлены к принятию важных решений, другие — выносливее и смелее. И когда каждый занимается тем, в чем наиболее эффективен, когда таксисты не распоряжаются золотовалютными запасами, а программисты не учат, как управлять музеями и общественным телевидением, все работает слаженно. Но поскольку несколько столетий работу социальных лифтов регулировали насилием — порой откровенным и кровавым, порой институциональным, все смешалось. Мы просто не имеем права не говорить на эту тему, и меня откровенно возмущают попытки за это пристыдить.

Пример второй: украинофобия, тема, монополизированная одиозными персонажами, вроде Ирины Фарион. Украинофобия существует, странно было бы, если б ее не существовало. Это только панд все любят, а украинцы, как и другие народы, вполне способны вызывать ненависть. С национальной принадлежностью она связана нелинейно: как и антисемитизм среди евреев, украинофобия не редкость среди украинцев. А в нашем конкретном случае именно среди украинцев ее больше всего. Ее корни не в чьем‑либо коварном замысле, а в глубокой и очень болезненной национальной травме. Как человек, переживший травму, нуждается в квалифицированной помощи, чтобы не довести себя до суицида, так и народу нужно проговорить пережитое.

Мне надоела цензура. Она не угрожает — она стыдит

Важные темы маргинализуют до уровня срачей, оставляют на откуп демагогам и фрикам, сознательно ими манипулируют. И проблема не в том, что темы несвоевременны, проблема в том, что мы некорректно их формулируем. Проблема не в неприятных ответах, проблема в том, что неправильна постановка вопросов.

Самый простой пример из недавних дискуссий: термины “русскоязычные” и “украино­язычные граждане”. Практически в любой дискуссии их представляют как две разные группы по принципу языковых предпочтений, якобы выбранных раз и навсегда по этническому принципу. На самом деле ничего общего с нашей реальностью такое определение не имеет. У каждого русскоязычного украинца своя история, и в большинстве случаев это история страха и стыда, история бабушек, дедушек, родителей, которые в какой‑то момент пошли на компромисс ради выживания, продвижения по социальной лестнице, в стремлении уберечь детей от унижений. У каждого украиноязычного украинца — история обид, комка в горле, растерянности. Для всех нас без исключения языковой вопрос неразрывно связан с властью и насилием. Почему же мы об этом не говорим? О чем угодно, но не об этом?

Нас все время убеждают, что дискуссия должна быть о будущем, а не о прошлом. Кто же против. Только разговор о будущем — это всегда разговор о желаниях. Если люди честно их не озвучивают, не будет никакой дискуссии. Сказать “я хочу жить в процветающей стране” проще, чем признать: “я хочу, чтобы государство меня содержало”. Сказать “чтобы меня не ущемляли” проще, чем признаться: “я хочу сохранить привилегии”. Сказать “давайте не будем сползать в архаику” проще (и эффектнее), чем “субъектность Украины как государства меня тяготит, и мне сложно даже себе объяснить почему”.

За последние пять лет безусловной свободы мы не избавились от старых табу и нажили новые. Мы не говорили (или говорили тихо), что не всякий герой хорош на высоком посту, что наши зарубежные друзья не всегда правы, что нам должно быть стыдно за те пару лет, когда мы автоматически, не спрашивая и не проверяя, доверяли проходимцам с красивой легендой больше, чем своим согражданам, что можно вчера продавать пирамиды ю шинсе, а сегодня вещать от имени страны, и в стремлении “не разжигать” мы практически уничтожили общественный запрос на репутацию. Нам очень надо поговорить.