Люди

Человек из истории

Натан Щаранский, в прошлом советский диссидент, а затем — член правительства Израиля, объясняет, почему в Украине не удается сделать то, что легко получилось в его стране

Натан Щаранский, в прошлом советский диссидент, а затем — член правительства Израиля, объясняет, почему в Украине не удается сделать то, что легко получилось в Израиле, восхищается украинскими революциями, называя их последствия провалом, и рассказывает, как выжил в советской тюрьме, где провел девять лет

 

Ольга Духнич

 

 

кепке фотографируйте, в кепке я значительно выше", — весело командует фотографом невысокий плотный человек в холле киевского отеля Hyatt. Это Натан Щаранский, когда-то один из наиболее известных советских евреев-диссидентов, а поз­же — вице-премьер-министр Израиля и министр в нескольких его правительствах.

О его жизни вполне можно снять увлекательную бондиану со счастливым концом. Помощник и переводчик другого известного правозащитника, ученого Андрея Сахарова, один из инициаторов создания Московской группы по наблюдению за соблюдением хельсинкских соглашений по правам человека, в 70-е годы Щаранский был осужден по расстрельной статье за измену родине и провел в советской тюрьме долгих девять лет.

Он стал символом сопротивления советской системе для всего мира. Масштабные демонстрации с призывами освободить Щаранского проходили в США, Канаде, Израиле, странах Европы и стали одними из предвестников кризиса советского режима. Переговоры об освобождении диссидента с правительством СССР вел лично 40-й президент США Рональд Рейган.

Выйдя из тюрьмы и эмигрировав в Израиль, Щаранский сделал в этой стране блестящую политическую карьеру, став поочередно министром внутренних дел, торговли и строительства. В этих статусах он не раз приезжал в Украину, откуда родом его семья.

В начале октября Щаранский вновь прилетел в Киев, уже как глава наблюдательного совета мемориального центра Холокоста Бабий яр. В здании киевского муниципалитета он представил зрителям документальный фильм Путь к Бабьему яру о забытых и неизвестных ранее свидетельствах Холокоста в украинской столице.

НВ встречается со Щаранским за час до премьеры фильма. Усаживаясь в кресло в холле отеля, именитый правозащитник радуется киевской прохладе после жаркого Тель-Авива, а затем начинает разговор. 

НА СВОБОДЕ: В феврале 1986 года Натан Щаранский под давлением мировой общественности был освобожден из тюрьмы и депортирован из СССР в рамках кампании обмена заключенными Восток — Запад. На фото он в Германии с послом США Ричардом Бертом сразу после обмена 

Показать фильм Путь к Бабьему яру — мужественный поступок со стороны мэра Киева. Ведь многие народы мира не очень любят вспоминать тяжелые страницы своей истории, когда они были жертвами, свидетелями или помощниками обвиняемых. С другой стороны, любому народу намного легче строить будущее, когда он смотрит на свое прошлое. Это важно для национального самоуважения и положения нации в мире.

Сегодня в Украине открыты архивы КГБ и есть уникальная возможность узнать настоящую историю страны. Как один из основателей Хельсинкской группы я надеялся среди прочего обнаружить документы, касающиеся нашей диссидентской деятельности, но их нет. У меня ощущение, будто все, что касается деятельности центрального КГБ или ныне живущих фигурантов, было вовремя перевезено в Москву. Московские работники КГБ приезжали на допросы в Киев, Львов и Одессу. Не могло не остаться документальных свидетельств, а значит, их отзывали обратно.

Когда я гляжу на нынешнюю Украину, мне всегда немного грустно. Я был близко знаком со многими украинскими диссидентами-демократами, которые приближали независимость страны. Когда мы сидели в Гулаге и обсуждали будущее, то точно знали, что СССР осталось недолго. Не сможет долго существовать страна, тратящая огромный ресурс на то, чтобы держать под постоянным контролем 200 млн человек. Мы чувствовали, как ее разрывает изнутри.

Мы знали, что все начнется в странах соцлагеря, потом дойдет до Украины и, когда Украина станет независимой, советской империи наступит конец. При этом Украина превратится в одну из самых развитых и крупных стран Европы. У вас для этого есть все — металл, уголь и чернозем, а также хорошая индустриальная база. Мы верили, что это будет страна, по влиянию сравнимая с Францией.

Когда случился развал СССР и я стал министром промышленности и торговли Израиля, мы увидели, как Украину стремительно поглощает коррупция. Уже тогда, в 90-е годы, все было очень непрозрачно. Мы утешали себя тем, что это трудности роста и молодая страна их преодолеет. С тех пор случилось уже несколько революций.

Революции у вас всегда проходят очень красиво. Невозможно не сопереживать людям, которые не согласны с существующим порядком и выходят на улицы его изменить. Но затем все вдруг опять возвращается на круги своя. Полная непрозрачность. И когда я беседую с нашими промышленниками, они мне говорят: мы с разными странами отношения развиваем, но с Украиной все еще трудно работать, очень непрозрачная экономика. И это грустно.

Я знаю, что украинцев увлекает история успеха Израиля, но я был бы осторожен в сравнениях. Народ Израиля 2 тыс. лет мечтал и молился о сво­ей государственности. Каждый день в течение этих 2 тыс. лет евреи говорили: в будущем году встретимся в Иерусалиме. Еще до обретения своего государства они разработали огромное количество законов, как нужно управлять не только государством, но и собственной жизнью. И все эти законы долгое время существовали в нашем религиозном мире. И вот это духовное напряжение наряду с сильнейшим чувством ответственности, которое укрепилось после Холокоста, дает евреям огромную энергию.

Каждый человек на самом деле хочет двух вещей — свободы и принадлежности к чему-то большему, чем его личная жизнь. Это может быть национальная или религиозная общность. Поэтому сочетание демократии и национализма — редкое, но удачное сочетание. У евреев получается их сочетать и находить баланс. Особое чувство гордости за свой народ и уважение свободы — своей и других людей — в экономике дают эффект прозрачности. Нельзя гордиться родиной и воровать у нее. Нельзя ценить демократию и посягать на свободу и собственность соседа.

Не знаю, подойдет ли этот рецепт украинцам. Сегодня модно говорить о вредности национального государства. Сначала к власти в разных странах пришли демократии, которые отрицают национализм, а теперь во многих государствах Европы к власти приходит национализм, отрицающий демократию.

Пять вопросов Натану Щаранскому:
Пять вопросов Натану Щаранскому:

_____________________________________________

Ваша самая дорогая покупка за последние десять лет?
Я приобретения меряю не деньгами, главное приобретение последних лет – мои семь внуков. Я и дальше намерен их приобретать.

Поездка, которая произвела на вас неизгладимое впечатление?
Вся моя жизнь – это необычное путешествие. Так получилось, что мы с женой поженились и на следующий день расстались на целых 12 лет. Сейчас все хорошо, мы уже 24 года вместе, но когда я встречаю знакомых, которые расстаются и разводятся, то говорю им: надо делать как мы — сначала расстались, а потом живем в любви. Чем не приключение?

На чем вы передвигаетесь по городу?
Раньше я работал в правительстве и имел служебный автомобиль с шофером. Сейчас я на пенсии, и главное отличие в том, что ты садишься в машину и говоришь: «Ну, поехали!», а она не едет. Поэтому я чаще хожу пешком.

Поступок в вашей жизни, за которые вам до сих пор стыдно?
Стыдно вспоминать свою комсомольскую юность, когда уже понимаешь, что все вокруг ложь, а все равно играешь в это, чтобы поступить в институт.

Чего или кого вы боитесь?
Жены, конечно же.

Решение президента США Дональда Трампа перенести посольство США в Иерусалим в Израиле оценили по достоинству. Если в большинстве стран мира к Трампу отношение скорее негативное, то в Израиле он невероятно популярен. И это заслуженно.

Каждая независимая страна мира говорит другим, где у нее столица. И Израиль — единственное государство, которому соседи говорят: нет, мы не признаем вашу столицу, мы признаем столицей Тель-Авив. В этом плане Трамп хоть и выглядит в глазах израильтян эпатажным и странным президентом, но дает такие четкие и нестандартные ответы на фундаментальные вопросы, что это вызывает симпатию.

Есть принципиальные вещи, о которых должны помнить правительства стран, находящихся в затяжной войне. Важно, чтобы народ всегда знал, из-за чего он воюет. Чтобы в один момент из-за адаптации и привычки война не превратилась в бессмысленную. Важно напоминать гражданину, что она необходима для его собственного выживания, а не просто ради амбиций руководителей, желающих войти в историю как победители. В наши времена свободной мысли, интернета и индивидуализма война, смысл которой утрачен народом, обречена на неудачу. В этом плане у Израиля нет проблем: у нас и армия народная, и каждый, приходя на военную службу, чувствует, почему то, что он делает, имеет смысл.

Кроме того, никогда нельзя терять человеческое лицо перед лицом противника. Это важно не из-за каких-то абстрактных правил войны, а для того, чтобы мы сами оставались свободными людьми. Поэтому даже самые жесткие ситуации в войне не должны лишать нас человеческого облика и, соответственно, принципов демократического государства. Это сложно, когда живешь в условиях тикающей бомбы.

Нельзя гордиться родиной и воровать у нее

Я помню, как на Западе нас пытались критиковать, когда мы в Израиле обсуждали публично, что можно и чего нельзя делать на допросах, когда и какое насилие возможно применять. Но в результате там, где такие обсуждения не проходят и не обозначаются границы допустимого, происходят самые жуткие дела.

Гуантанамо [американская тюрьма в одноименном заливе, где по обвинению в терроризме содержалось несколько сотен иностранцев, захваченных американскими войсками в ходе операций на территориях Афганистана и Ирака; многим из них за годы заключения обвинения так и не были предъявлены] в Израиле никогда не могло бы случиться. В Израиле любой административный арест в условиях войны — а у нас много таких арестов — заканчивается судом, где должен присутст­вовать адвокат. Есть правила, нормы.

Я более девяти лет провел в советской тюрьме, из них более 400 дней — в карцере. Меня многие спрашивают, что позволяет выжить и не сломаться в таких условиях. Во-первых, это ощущение внутренней свободы. Пока ты не отступаешь, ты хозяин своей судьбы. Я понимал: тюремщики не могут меня унизить, только я сам могу себя унизить, дав слабину.

Не меньше помогает ощущение себя участником исторического процесса. В тюрьме твое слово еще важнее, чем на воле. Вот это ощущение, что ты часть гораздо большего, чем твоя личная жизнь, и никто не в силах контролировать твою внутреннюю свободу, кроме тебя само­го, — оно защищает и помогает. Информация до меня доходила обрывками, и за девять лет у меня было всего два свидания, но я знал, что за меня стоит весь мой народ, моя жена и что за меня будут бороться. Это давало огромные силы и надежду. Я думаю, это универсальные вещи, и похожие чувства испытывают многие политические узники.

Я сидел в советской тюрьме и затем видел Россию в очень разные периоды ее становления, но все равно не проводил бы аналогию между СССР и нынешней Россией.  В СССР был огромный Гулаг и могущественный КГБ с несметным количеством людей, работавших как информаторы. Этого нет сейчас, и, надеюсь, его не восстановить. Тем не менее есть огромное отступление от демократии.

Конечно, в 90-е годы в России был прогресс, но была и огромная коррупция, бандитизм. И государство сформировало такую вилку — либо демократия и бандитизм, либо стабильность. И вместо того чтобы выбрать золотую середину, маятник пошел в другую сторону, и мы видим в России отступление от независимости судов. Пресса и СМИ все более идеологичны, те, кто открыто критикует правительство, становятся маргиналами. Где и что пошло не так, мне трудно сказать. Но я думаю, что всех, кого волнует будущее России, должны волновать вот эти вопросы — что происходит с судами и что происходит с прессой.