Люди

Куда катится мир

Топ-менеджер Google Джаред Коэн уверяет, что, несмотря на киберпреступность и прочие инновационные беды, мир за последние полвека стал лучше

Топ-менеджер Google Джаред Коэн уверяет, что, несмотря на киберпреступность и прочие инновационные беды, мир за последние полвека стал лучше, прогнозирует новые технологические прорывы человечества и вспоминает своего одесского прадеда

 

Иван Верстюк

 

 

Киев, Дипломатическая академия имени Геннадия Удовенко. Журналист НВ идет по длинному коридору вместе с человеком в деловом костюме и белой рубашке с галстуком. Мужчина прямо на ходу быстро набирает текст сообщения на редком для украинских широт смартфоне Google. Это — Джаред Коэн, глава технологического инкубатора Jigsaw, подразделения холдинга Alphabet, владеющего бизнесами Google. Ранее Jigsaw назывался Google Ideas и именно под этим названием стал известен миру.

Коэн приехал в Киев по приглашению Фонда Виктора Пинчука выступить во время публичной дискуссии о кибербезопасности. Впрочем, не только для этого. Коэн — выходец из семьи одесских евреев, которые в начале прошлого века эмигрировали в США. И поездка в Украину для топ-менеджера Google — это еще и попытка побольше разузнать о своих корнях.

В свои 36 Коэн успел многое: был советником сразу двух госсекретарей США — Кондолизы Райс и Хиллари Клинтон. Сфера его специализации затрагивала борьбу с терроризмом и репрессивными политическими режимами, а также влияние технологий на развитие проблемных стран.

Глава Jigsaw сделал несколько заметных публикаций, а его книга Новый цифровой мир. Как технологии меняют государство, бизнес и нашу жизнь, написанная совместно с бывшим президентом Google Эриком Шмидтом, стала бестселлером The New York Times.

Во время беседы с НВ Коэн много жестикулирует, будто пытаясь объяснить свою мысль и при помощи рук. Его жестикуляция выглядит особо эффектно, когда речь заходит о соприкосновении технологических инноваций и политики.

— Давайте поговорим о ситуации вокруг социальных медиа. Нужно ли ожидать, что пространство социальных медиа станет главной площадкой для любого вида политических кампаний?

— В цифровом сообществе может начаться все что угодно, потому что это всегда легко и дешево. И конфликты, и бизнесы, и политические кампании будут стартовать онлайн. Думаю, любые политические кампании будут становиться органичнее и более умело таргетированными на свою аудиторию. Равно как будут совершенствоваться атаки на сервера, фишинг и манипуляции данными. Хорошая новость в том, что все эти проблемы можно решить, и тут важно понимать, как защитить выборы в том или ином контексте.

Я думаю, разбираться в том, как все устроено в голове господина Трампа, — это заведомо проигрышно

— Как вы думаете, почему Дональд Трамп использует именно Twitter, а, например, не Facebook или YouTube, чтобы транслировать свои сообщения миру?

— Я думаю, разбираться в том, как все устроено в голове господина Трампа,— это заведомо проигрышно. Намного легче говорить о пользователях социальных медиа вообще. Мы выбираем те социальные сети, которые больше соответствуют нашим склонностям, и Трамп не исключение.

— Социальные медиа часто обвиняют в распространении популизма, поскольку они умело обращаются к нашим эмоциям и базовым потребностям. Как решить эту проблему? Включить дополнительное регулирование, которое сделало бы контент менее токсичным?

— Популизм — это не новинка, просто в случае социальных сетей он становится более видимым. Перед их появлением инструментами популизма оказывались, например, определенные религиозные учения, митинги и демонстрации на площадях, где людям лгали. Конечно, социальные медиа играют свою роль в распространении популизма, но при этом мы можем анализировать, как сами действуем, реагируем друг на друга и принимаем решения, куда инвестировать свое доверие. Поэтому, считаю, ответ на проблему растущего популизма не может быть только в социальных сетях. Над этим вопросом должно работать общество — и правительство, и крупные бизнес-компании, и рядовые граждане. Все они должны осознавать риски популизма.

— Насколько глобальные технологические гиганты способны противостоять тем грязным политическим технологиям, которые сегодня используются в сети? Мы привыкли думать, что в таких технологических компаниях, как Google и Facebook, работают лучшие специалисты. Однако сегодня видим, что российские и китайские хакеры создают много проблем для развитых стран.

— Думаю, это проблема с общей загрязненностью интернета. То, что случается в одной точке сети, может повлиять на то, что происходит в другой ее точке. Но есть коллективное желание справиться с этим загрязнением. Что могут делать от своего лица компании? Нам надо найти ответ на этот вопрос.

На самом деле ни DDoS-атаки, ни множество других кибератак, ни всевозможный спам, ни троллинг в социальных сетях не приносят их инициаторам существенных результатов. Но это все продолжает существовать. Почему — загадка. Крупнейшие веб-игроки должны обратиться к тактике коллективного действия, думать стратегически, чтобы ответить на эти вызовы.

 

раст

ЧЕЛОВЕК ИДЕИ: Журнал Time в 2013 году назвал Джареда Коэна одним из 100 самых влиятельных людей мира. Заметку о Коэне как члене этого списка написал Уолтер Айзексон, автор биографии Стива Джобса

— Не кажется ли вам, что мир стал небезопасным местом, если русские могут влиять на предвыборную кампанию в США, в результате которой Дональд Трамп побеждает у Хиллари Клинтон с небольшим перевесом. Следовательно, в более бедных странах, где меньше внимания уделяют цифровой безопасности, результат может быть драматичнее?

— Послушайте, мы знаем, что они вмешались в выборы, и знаем способы, которыми они пытаются это делать. Мы можем защитить уязвимые места, если будем достаточно осторожны с ответами и предположениями сегодня. Однако до конца еще не измерили влияние россиян на выборы в США. Мне кажется, мы частично приписываем им заслуги, к которым они не имеют отношения.

В 1960‑х не было социальных сетей, а грязные политические технологии все равно существовали. Просто тогда их не замечали. Сейчас у политиков намного больше инструментов для таргетирования своего электората, чем когда‑либо в истории. А мы, в свою очередь, все это видим, обсуждаем и ужасаемся. Мир за последние 50 лет стал лучше, но поскольку у нас сейчас больше инструментов обнаруживать проблемы, то мы думаем, что, на­оборот, стали жертвой регресса. В действительности это не так.

— Как вы оцениваете недавние события, связанные с Facebook, когда глава компании Марк Цукерберг стоял перед Конгрессом и отвечал на вопросы о политике приватности?

— Я думаю то, что случилось, — это первая попытка публичной стратегической коммуникации о значимости и роли технологий в мире. Еще десять лет назад проникновение технологий в политику или международную бе­зопасность не было таким высоким. Но технологии развивались, и их ускорение приняло такие масштабы, которых никто не ожидал.

Ускорение эволюции геополитической и международной безопасности означает, что вы все время сталкиваетесь с гибридными проблемами, которые не новы в терминах того, какие мотивации лежат в их сути, но новы в том, как они себя проявляют.

История технологической манипуляции выборами и человеческой верой вообще не нова. Ново то, как ими манипулируют новые медиа. Поэтому произошедшее — это признание тех рисков, которые уже давно всем очевидны. Мы движемся от точки, когда в публичный диалог о своих настройках приватности оказалась втянута одна компания, к стратегическому вопросу, что вообще со всем этим делать в глобальном плане. В случае с Украиной, где такие публичные дискуссии еще не так заметны, важно то, что сами украинцы думают об интернете. Не надо воспринимать интернет в категориях дискретных компаний, что, мол есть отдельный мир Facebook, есть отдельный мир Twitter и есть миры других популярных платформ. На самом деле мы имеем дело с цельным интернет-потоком, безопасность которого должны обеспечивать все без исключения компании, представленные в сети. Риски этого потока в равной мере касаются всех.

— Все больше и больше людей подключаются к интернету, пользуются электронной почтой, делают денежные переводы. Что, на ваш взгляд, будет следующим большим прорывом после интернета?

— Я думаю, наиболее быстро развиваются технологии машинного обучения, интернета вещей и искусственного интеллекта, тем более, они связаны друг с другом. Мы с Эриком Шмидтом в нашей книге Новый цифровой мир писали, что люди и компьютеры разделят сферы деятельности. Люди хороши в суждении и эмпатии, а компьютеры прекрасно справляются с решением рациональных задач.

Но мы ошибались. Сложность задач, с которыми сейчас справляется искусственный интеллект, невероятна. Мы никогда о таком и подумать не могли. Искусственный интеллект заходит в сферы, которые ранее мы считали прерогативой человека. Поэтому сейчас я думаю, что люди и компьютеры движутся к партнерским отношениям, в которых мы должны быть готовы делегировать компьютерам право решать в том числе и стратегические вопросы. Со временем технологические задачи будут становиться все сложнее, человеку уже не угнаться за искусственным интеллектом.

Конечно, в этом есть этические и философские нюансы. Популярные блогеры совсем недавно любили многословно рассуждать о балансе между работой и отдыхом, а теперь пришло время писать о балансе между физическим и цифровым.

— Понятно, если ты финансовый аналитик, то можешь использовать инструменты искусственного интеллекта, чтобы анализировать данные. А что с людьми, которые ведут обыкновенную жизнь?

— Технологии облегчают нам многие аспекты повседневной жизни, но они не решают социально-экономических проблем. Если ты голоден — то голоден, если испытываешь жажду, то продолжаешь ее испытывать, если у тебя рак, то у тебя, к сожалению, рак. То, что искусственный интеллект помогает нам делать, это предлагать лучшую навигацию в сложных сферах. Но это не панацея от мировых проблем.

— Вы упомянули, что ваш дальний предок, одесский еврей, в начале века покинул Одессу ради жизни в Америке. Удалось ли вам что‑то разузнать о нем?

— У меня нет достаточной информации о нем. Но я хочу найти ту самую улицу, где был его дом, стараюсь собрать по максимуму документальных свидетельств, паспортов и прочих документов. Моя бабушка до сих пор жива, ей 94 года, и я жалею, что не успел поговорить с ней об истории семьи, пока она была моложе. Хорошая новость в том, то еврейское сообщество в США очень организованное, возможно, мне удастся узнать больше о семейной истории от них. Кстати, сейчас, когда я нахожусь в Украине, ловлю себя на мысли, что если бы некоторые исторические условия были иными, то сейчас я был бы гражданином этой страны.