История

Месть слепа

После освобождения Чехословакии от нацистов местные жители и власти принялись мстить немцам, живущим в стране, и коллаборантам

В первые же дни после освобождения Чехословакии от нацистов местные жители и власти принялись мстить немцам, живущим в стране, и коллаборантам. Подобное происходило и в других государствах Европы

 

Олег Шама

 

 

“Эта нация перестала быть людьми вообще в этой войне, она перестала быть по‑человечески терпимой, и нам представляется, что это просто один великий человеческий монстр. Эта нация должна понести суровое наказание”,— метал громы и молнии Эдуард Бенеш, президент Чехо­словакии, выступая 12 мая 1945 года в ратуше чешского города Брно. Говорил он о немцах.

У ратуши собралась ликующая толпа местных жителей. Выкрикивая имя президента, они вызвали его на балкон, и тот уверил горожан в скором решении немецкого вопроса: “Моя программа — не скрою — мы должны ликвидировать остатки всего немецкого в нашей республике. Для этого понадобится работа всех вас!”

Двумя неделями ранее Брно заняли войска Второго украинского фронта.

В начале апреля в Кошице, первом крупном городе Чехословакии, освобожденном от немцев, Бенеш созвал правительство Народного фронта. Он, как президент, был в изгнании с 1939‑го и теперь вернулся на родину из Лондона через Москву. И заверил Кремль: Чехословакия будет развиваться в “правильном” направлении — в воссоздаваемом правительстве преимущество было за коммунистами.

Бенеш хорошо помнил унижение, которое он пережил в Мюнхене в сентябре 1938‑го. Тогда Невилл Чемберлен, премьер-министр Великобритании, и Эдуард Даладье, президент Франции, передали Германии чешские земли, населенные немцами,— а Бенеша даже не пригласили к обсуждению вопроса. Позже этот эпизод вошел в историю как аннексия Судет. С этого момента Чехословакия начала терять суверенитет, утратив его полностью весной 1939‑го.

Эта нация [немцы] должна понести суровое наказание
Эдуард Бенеш,
президент предвоенной и послевоенной Чехословакии, выступление в ратуше Брно

Потом уже были испепеленные немцами чешские деревни Лежаки и Лидице — “возмездие” за убитого в июле 1942 года Рейнхарда Гейдриха, фактически управлявшего оккупированной немцами Чехией, и прочие казни мирного населения за помощь подполью.

Все шесть лет немецкой оккупации промышленность и сельское хозяйство чехов работали на Третий рейх, а славянское население страны оккупанты убеждали в неполноценности.

И вот ситуация изменилась с точностью до наоборот.

В каждом освобожденном городе и селе Чехословакии немцев обязали носить белые повязки с буквой N. До войны в стране их было 3,5 млн. К 1945‑му это число сократилось — мужчины либо погибли на фронте, либо были в плену. А потому весь гнев освобожденных славян вылился на стариков, женщин и детей. Их лишили продовольственных карточек, а за немецкую речь на улице безнаказанно избивали.

В первые недели после освобождения Брно женщины-фолькс­дойче получали разнарядку на ночную чистку картофеля для полевых кухонь. Через много лет Эдельтрауд Вюстлер, пережившая то время, вспоминала: продовольственные склады были вблизи от винных погребов, которые с вечера заполняли солдаты, поэтому ночные смены редко обходились без изнасилований.

ЮНЫЙ НЕМЕЦ — ВСЕ РАВНО НЕМЕЦ: Немецкие подростки разбирают баррикаду под присмотром чехов

Квартирный вопрос

Официально Бенеш оформил высказанный в Брно тезис относительно немцев только в декрете от 2 августа 1945 года.

Впредь все, кто во время оккупации получили гражданство Рейха или Венгрии, лишались права на таковое от Чехословакии. То, что Берлин автоматически выдавал германские паспорта всем немцам на приобретенных землях, в расчет не принималось.

Через полгода — в начале 1946‑го — парламент ратифицировал этот и другие декреты Бенеша.

Но власти Брно, главного города Моравии, готовили выселение немцев уже в конце мая 1945‑го. Многие их семьи еще ранее переместили в лагеря предместья: нужно было освободить жилой фонд города, изрядно сократившийся во время боевых действий.

“Вооруженные криминальные элементы с наступлением темноты постоянно шарили в полупустых домах немцев,— описывал то время Войтех Йестржаб, уроженец Брно.— Эти отряды отправляли партийные секретариаты, которые стихийно возникали едва ли не на каждой улице по благословению свыше. То и дело ночную тишину нарушал грохот передвигаемой или вывозимой мебели. Часто на утро в квартирах то здесь, то там появлялись новые жильцы”.

30 мая началась депортация немцев из Брно. “Мы с мамой пришли домой в девять вечера,— вспоминала Шарлотта Гшвентнер.— Сосед сказал, что нас отправляют в какой‑то лагерь, и нужно взять с собой самое необходимое, так как, по его словам, это всего на пару дней. На улице к маме подошли вооруженные люди и отобрали сберкнижку, деньги и украшения. Мы были настолько уставшими и напуганными, что не смогли сказать ни слова против”.

В полночь колонна перемещенных лиц пешком двинулась на юг в сторону австрийской границы, до которой было 55 км. Брно покинули 27 тыс. человек — чуть больше половины довоенного немецкого населения города. А муниципалитет получил в распоряжение 10 тыс. квартир.

фото_2

С ВЕЩАМИ И СВАСТИКОЙ — НА ВЫХОД: Изгнание немцев из Праги, фото сделано в мае 1945 года

Путь смерти

В первой половине дня 31 мая авангард колонны добрался до Погоржелиц, что на полпути к границе. Само шествие растянулось на многие километры.

“Солнце жгло немилосердно,— вспоминала участница похода Мария Станка.— Не было ни воды, ни тени для отдыха. Испуганные дети кричали. Некоторые странники падали от бессилия, их поднимали прикладами сопровождавшие солдаты. Тех, кто уже не мог встать, сбрасывали на обочину”.

Территорию у австрийской границы контролировали советские войска. Они не позволили колонне двигаться дальше — всех путников поместили в лагерь у Погоржелиц.

Австрийские власти тоже не испытывали восторга по поводу приема у себя депортированных: у многих из них еще в пути началась дизентерия, а в лагере — и тиф.

Медицинской помощи ждать было неоткуда. Поэтому Вена дала добро на переход границы сначала только своим гражданам и тем, кто состоял в браке с таковыми,— то есть единицам. Тогда пограничники начали пропускать молодых и здоровых репатриантов.

“Мама вынуждена была оставить нас с бабушкой, которая была чешкой, а сама ушла в Австрию,— рассказывала Мария Шримпель, которая тогда была еще ребенком.— Нам пришлось вернуться в Брно, где нас усыновила тетя. Но мы больше не могли разговаривать по‑немецки. А когда выросли, работу смогли найти только в JZD [аналогов советских колхозов]”.

Во время похода и в Погоржелицах от болезней и жестокого обращения погибли, по разным данным, 2–5,5 тыс. немцев.

Уже через пару недель всех, у кого остались родственники-чехи, вернули в Брно. Около тысячи человек, которым идти было некуда, разошлись по приграничным деревням на сезонные работы. Остальным пришлось остаться в лагере.

Выжившие только в 1946 году уехали в Баварию, где их тоже никто не ждал.

ЛАГЕРЬ ДЛЯ БЫВШИХ УСТРОИТЕЛЕЙ ЛАГЕРЕЙ: Немецкие женщины и дети в Кладенском сборном лагере для представителей "арийской расы", июль 1945 года

Невидимые диверсанты

Пока решалась судьба репатриантов в Погоржелицах, 31 июля на севере Чехии в городке Усти-над-Лабем произошла катастрофа. В 15:30 жителей испугал мощный взрыв, прозвучавший со стороны предместья Красне-Бржезно. Там размещались склады боеприпасов. Взрывы длились почти полчаса. Погибли 27 человек, десятки получили ранения.

Работник городской почты Йиржи Сведек вспоминал о случившемся: “Взрывной волной вынесло большое окно на нашем отделении. Я побежал через дорогу на железнодорожную станцию узнать, что случилось. Там вовсю шумела толпа. А какой‑то бритоголовый мужчина лет 50 что есть силы кричал: “Это дело рук немцев!” Хотя не все понимали, что произошло, многие бросились колотить немцев. Они ведь на рукавах носили повязки с буквой N”.

Многие устинцы-чехи, узнав об истерике на станции, бросились предупреждать соседей-немцев. “На улице я увидела немку и поспешила к ней сказать, чтобы она сняла повязку,— цитирует историк Вацлав Влк воспоминания Марии Б.— Но на моем пути появился большой мужчина. Он схватил немку и швырнул ее в яму неподалеку, после чего сбросил на нее два огромных камня. Подойдя позже к яме, я увидела ее там бездыханной”.

На следующий день в Усти-над-Лабем прибыла правительственная делегация. И уже спустя сутки министр обороны Чехословакии генерал Людвиг Свобода отвечал на вопросы журналистов в холле местного отеля Палас. “Несомненно, это была диверсия нацистских спецслужб,— провозгласил военный.— Что в этом случае делать нам? Примером может послужить Советский Союз. Когда летом 1941‑го несколько десятков парашютистов из Рейха сбросили в районе Саратова, их всех укрыли жители Поволжской немецкой автономии. После этого всех ее жителей вывезли в Сибирь и Среднюю Азию”.

Неизвестно, случалось ли в Поволжье хоть что‑то подобное, но слова генерала звучали весьма убедительно.

После него выступил глава службы национальной без­опасности Бедржих Покорны. Именно он отвечал за организацию пешего похода немцев из Брно.

Теперь Покорны в деталях рассказал об операции диверсантов. Откуда он мог о них знать, если руины были даже не разобраны? Такого вопроса главе спецслужбы тогда никто не задал.

Выступления силовиков широко разошлись в местной прессе и лишь подзадорили всякого рода мародеров.

После взрывов в Усти в регионе убили более 200 немцев. Волна “возмездия” перешла в соседние районы, в итоге погибло до 8 тыс. человек “арийского” происхождения.

К концу 1946 года все выжившие немцы покинули Чехословакию. 

фото_1

ГОРИЗОНТАЛЬНЫЕ КОЛЛАБОРАНТКИ: В освобожденной Франции развернулась настоящая охота за женщинами (на фото — в центре, остриженные), которые во время оккупации встречались (или жили) с представителями Третьего рейха

По своим как по чужим

В освобожденной Франции не было слова хуже, чем коллаборант

 

В первые дни после освобождения европейские страны накрыла волна стихийного возмездия по отношению к настоящим и мнимым коллаборационистам. Во Франции отмщение было наиболее показательным.

Ненависть к немцам возникла здесь еще во времена поражения во Франко-прусской войне 1870–71 годов. Четыре года оккупации лишь усилили это неприятие.

Местная полиция полностью дискредитировала себя, так как с приходом нацистов сотрудничала с ними. А временное правительство освобожденной страны во главе с генералом Шарлем де Голлем занималось вопросами еще длившейся войны.

Поэтому власть на местах взяли в руки участники Сопротивления. Их суд был скор и зачастую несправедлив.

Показательна история одной пары парижан.

26 августа 1944 года вторая бронетанковая дивизия французского генерала Филиппа Леклерка вошла в оставленный немцами Париж. Десятки тысяч жителей города вышли встречать освободителей, хотя в некоторых окраинных районах столицы еще было слышно, как отбивались отступавшие. И солдаты, и любой парижанин в ликующей толпе легко могли стать жертвами снайперов, оставленных нацистами на городских крышах.

Когда колонна танков шла по проспекту Италии, жители одного из домов — супруги Макс и Мадлен Гоа — рассматривали эту процессию из окна в подзорную трубу. Кто‑то внизу принял ее за винтовку. Через несколько минут в квартиру Гоа ворвалась разъяренная толпа. Следов оружия никто не нашел. Однако супругов выволокли на улицу. Макса тотчас бросили под гусеницы одного из проходивших по проспекту танков Шерман.

Мадлен Гоа привели в здание стоматологической клиники Джорджа Истмана, в которой только вчера обосновался народный суд во главе с “капитаном Бернаром”. Это был позывной Рене Сентюка, бойца Сопротивления.

Правда, в Сопротивлении тот состоял всего три месяца: с первых дней оккупации Франции Сентюк за свои коммунистические убеждения попал в тюрьму под Шартром, где и провел почти четыре года, сбежав только в мае 1944‑го.

“Сентюк был чрезвычайно неприветливым человеком, который временами впадал в ярость и действовал безжалостно,— описывает этого человека историк Жан-Марк Берлье.— Он видел своей задачей полное уничтожение всех врагов Сопротивления”.

Когда Мадлен Гоа втолкнули в зал “суда”, тот был переполнен. В разных его углах люди Сентюка проводили дознания. Луи Левендер, депутат Национального совета во время оккупации, тоже должен был предстать перед судом. Он оставил воспоминания о том, как у него на глазах “сопротивленец” допрашивал мадам Гоа. Женщина утверждала, что ни в чем не виновна, а в ответ получала удары дубинкой.

Через три дня Мадлен поставили к стенке во внутреннем дворе стоматологической клиники.

За три недели бойцы Сентюка расстреляли 40 человек по той же процедуре: ни свидетелей, ни адвокатов.

Только к концу сентября 1944 года правительству де Голля удалось обуздать народных мстителей. После определенной чистки в рядах полиции лишь ее служащие имели право проводить аресты. Хотя Сентюк отказывался подчиняться и не отпускал заключенных. Он и его люди покинули здание клиники через две недели после соответствующего приказа.

Повторное расследование дела супругов Гоа подтвердило, что во время оккупации они помогали Сопротивлению и прятали евреев.

И это был далеко не единственный подобный случай.

А в 1955‑м относительно бывшего “капитана Бернара” суд принял постановление: “Госпрокурору не удалось доказать, что преступления, в которых обвинен Рене Сентюк, не были связаны непосредственно с освобождением страны”.

БЕЗ ТОРЖЕСТВЕННЫХ ПРОВОДОВ: Рожденных в Чехословакии граждан Германии этапируют из лагеря в словацком селе Модраны (фото сделано в мае 1946 года)