Год четвертый. Редколлегия

Разговоры в редакции

Журналисты Нового Времени к четырехлетию издания рассказывают о той части своей работы, которая всегда остается за кадром
Это материал Электронной версии журнала Новое Время, открытый для ознакомления. Чтобы прочитать закрытые статьи – оформите подписку.

Журналисты Нового Времени к четырехлетию издания рассказывают о той части своей работы, которая всегда остается за кадром

Сыч

Виталий Сыч

руководитель проекта Новое Время, главный редактор журнала

Как‑то мы с журналистом Александром Пасховером брали интервью у Виктора Януковича для журнала Корреспондент. Накануне его помощница — я не буду называть всех имен — позвонила и сказала, что штаб готов дать нам интервью и хотел бы сотрудничать с нами “на коммерческой основе”, чтобы попасть на обложку. Я ответил, что денег мы не берем, а на обложку поставим и так, потому что на тот момент он был политиком №1 по рейтингу.

На это помощница мне ответила, что так работать они не привыкли, и поинтересовалась, “что там у вас с рекламкой”, не разместиться ли им с большим заказом. Я сказал, что с рекламкой у нас все нормально и со всеми вопросами по поводу размещения — в рекламный отдел. И вообще, мы не хотим увязывать вместе интервью и рекламные контракты и вынуждены будем спросить все, что нас интересует.

Во время беседы мы как‑то задели тему переговоров с иностранцами. Помощница перебила нас и радостно сообщила, что Виктор Федорович уже все понимает по‑английски и ему даже не надо дожидаться синхронного перевода, чем несколько меня удивила. Интервью проходило довольно напряженно, и он все время резко реагировал на неприятные вопросы.

В самом конце мы решили разрядить обстановку и закончить беседу на шутке и, как нам казалось, легком вопросе.

Я сказал ему:

— Как преподаватель английского по образованию (а я действительно таковым являюсь), я хочу задать вам самый сложный вопрос нашего интервью.

— Какой? — насторожился он.

— Do you speak English? — спросил я.

На его лице застыла фирменная дурацкая улыбка и воцарилось молчание секунд на десять. Мы поняли, что шутка не удалась. Пауза стала настолько длинной, что могла бы подойти для нового вирусного ролика про Йолку-Йилку-Йалку. И вдруг он выпалил:

— Thank you!

При согласовании текста интервью в этот ответ его помощники добавили два слова и получилось: “Thank you for conversation”. И поскольку мы отбили много других важных добавлений и изменений по тексту, то решили оставить это небольшое добавление. Но теперь вы знаете, что такого слова, как conversation, Янукович на самом деле не знал.

  

Как‑то еще в журнале Корреспондент написали мы разгромную статью про Наталью Витренко. Помимо прочего, автор утверждал, что Витренко использовала какие‑то властные рычаги, чтобы помочь получить квартиру своей дочери.

Через неделю после выхода материала мы получили письмо-претензию от Натальи Витренко, в котором она — надо отдать ей должное, довольно сдержанно — утверждала, что у нее нет дочери, а есть сын. Упс. Тогда ее сын не был известен, как сейчас, и редакторы пропустили эту лажу.

Мы извинились на страницах журнала, этот автор у нас давно не работает.

   

Как‑то попали к нам в редакцию фотографии аэрофотосъемки Межигорья. Один фотограф-фрилансер несколько лет снимал с дрона, как Янукович застраивает Межигорье. С этими фотографиями он пришел в одно большое украинское информагентство, откуда его прогнали и попросили с таким больше никогда не приходить. Тогда он пришел к нам в редакцию.

Когда я увидел фотографии, то офигел. Спросил его, кому он это показывал. Он рассказал, как его прогнали из агентства, и сообщил, что больше не показывал снимки никому. Мы его попросили держать язык за зубами и пообещали, что сделаем материал.

Через несколько дней на саммите YES Виктора Пинчука я похвастался приятелю-журналисту Сергею Лещенко, что у меня есть фотографии Межигорья с воздуха. На что он ответил, что это невозможно, мол, много раз пытался снять это с воздуха, и там дроны теперь сбивают. Я показал ему снимки, и он тоже офигел. У него были кое‑какие другие материалы о планах дальнейшей застройки Межигорья, чего не было видно на фотографиях. Мы с ним объединили усилия и выпустили 10‑страничный материал о размахе и масштабе застройки Межигорья, личной резиденции президента Украины размером с Гайд-парк в Лондоне — 147 а. Я понимал, что это бомба, и никому не сказал о предстоящей публикации. Как я и предполагал, это и оказалось бомбой.

В день выхода мне позвонил один из собственников Корреспондента Борис Ложкин. К тому времени американец Джед Санден уже продал издание ему и Петру Порошенко.

— Привет, поехали пить чай к Петру, — предложил Ложкин.

— А зачем пить чай? — спросил я, и мы рассмеялись, понимая, что оба знаем ответ.

В кабинете у Петра на улице Электриков произошел обмен аргументами по поводу публикации. Я говорил, что кто‑то же должен это опубликовать и такое скрывать нельзя. Он соглашался, но переживал и давал понять, что не все так просто, как я думаю. Я понимал: его немалый бизнес попадал в зону риска из‑за таких публикаций. Несмотря на переживания, он терпел и ничего никогда не просил меня снимать. Но тут‑то и снимать было поздно — все уже вышло. Я не знаю, как прошла эта история для него.

Янукович тогда традиционно уехал на Афон замаливать свои грехи, а этот материал на нашем сайте за день просмотрело нереальное количество людей, и все окончательно поняли, что Янукович — маньяк с безграничными аппетитами.

  

Как‑то пошли мы на интервью к президенту Виктору Ющенко с редактором отдела политики Андреем Смирновым. Мы долго добивались этого интервью, в итоге нам дали 45 минут. И вот Ющенко все 45 минут отвечает на первый вопрос, который мы вообще просто подбросили ему для разогрева. Все попытки перебить его заканчиваются без­успешно. Я понимаю, что это полное фиаско, потому что не бывает интервью из одного вопроса и одного ответа. Когда он наконец остановился, я дал понять Смирнову, что надо пускать в ход тяжелую артиллерию, а именно — провокационный вопрос о Голодоморе. И Смирнов спросил что‑то вроде:

— Вы так много занимаетесь вопросами Голодомора и так мало нынешними изменениями в стране, — и дальше какая‑то колкость на эту тему.

Ющенко так взорвался, что я был рад, что этот вопрос задал не я. Он напал на Смирнова с аналогиями про Израиль и израильтян и тому подобным. Он проговорил с нами два часа и на час опоздал на выступление в университет, где его ждали 700 студентов. До сих пор не понимаю, как можно так нелаконично формулировать свои месседжи и вообще быть таким дезорганизованным.

  

Как‑то продал Борис Ложкин свой медиахолдинг УМХ одному из олигархов Януковича Сергею Курченко. Меня пригласил новый собственник для знакомства в свой офис в Арена-Сити. Меня в основном интересовало, как он смотрит на то, что редакционная политика издания и сайта должны сохраниться. Его интересовали другие вещи. Вдруг он заговорил о России.

— А вы можете сделать такой же проект в России? — спросил он.

— В таком же виде, как Корреспондент, наверное, нет, — ответил я.

— Почему? — искренне удивился он.

— Ну, потому что это острое издание, которое критикует власть. Если мы запустим что‑то подобное в России, я буду сидеть в Уфе, а вы — где‑то рядом.

— Почему? — задал он свой любимый вопрос.

— А вы видели, что произошло в России с Ходорковским? — переспросил его я.

— А что произошло с Ходорковским? — спросил он, и я начал сомневаться в его адекватности.

Конечно же, я быстро понял, что никакая прежняя редакционная политика его не интересовала, да и вообще подобными терминами он не оперировал. Я вскоре ушел, чтобы открыть новый, значительно более амбициозный и интересный для меня проект — Новое Время, где с удовольствием проработал уже четыре года.

бердинских, смирнов, духнич

Андрей Смирнов

ответственный редактор, редактор рубрики Страна

   

Я лет 15 занимаюсь политической журналистикой. И знаю, почему реформы в Украине не приживаются: наши чиновники находятся в “теплой ванной” чинопочитания и бесконтрольности.

Вот характерный пример.

Летом 2005‑го я отправился описывать один рабочий день недавно назначенного главы МВД Юрия Луценко. Тогда это был молодой политик, обещавший перестроить 300‑тысячного коррумпированного монстра — милицию.

Более суток в компании Луценко — мы прокатились по Житомирской и Винницкой областям, а затем прибыли в Одессу,— и я понял: перестройки МВД не будет.

Все дело было в мелочах, но дьявол всегда в деталях.

Мы неслись кортежем по дорогам со скоростью под 200 км / ч. И никто из гаишников не пытался нас остановить.

На границе Винницкой области, в пыли обочины, кортеж “случайно” встретил “хлеб-соль”: пара девиц в цветных лентах и красных сапожках держали каравай. За ними маячил какой‑то высокопоставленный милиционер.

Подающий надежды Луценко отведал хлеба-соли. А далее его повезли на загородную базу: там тоже были хлебосольные девицы, и все сверкало погонами водконаливающих местных милицейских чинов. Они должны были принять министра “как положено” — и делали это. И министр принимал все, как должное.

Так продолжалось всю поездку: застолье, заискивающие лица местного начальства, экскурсия по городу с показательным решением проблем — и в путь, к новым “проблемам”.

По центру Одессы (после завтрака в ресторане) Луценко водил мэр, сопровождаемый толпой начальства — городского и милицейского. На всех перекрестках стояли празднично очищенные от грязи и коррупции гаишники, промежутки охраняли перепуганные ребята из внутренних войск.

Луценко шел по изломанным годами и корнями деревьев одесским тротуарам и что‑то на ходу решал с мэром. Представляете, насколько продуктивным был этот рабочий процесс?

После Луценко прибыл на базу внутренних войск, зачем‑то полчаса наблюдал за марширующими курсантами и лающими собаками, а в столовой зачем‑то попробовал то, чем кормят его подчиненных.

Затем министр отправился уже нормально поесть — в одном из прибрежных ресторанов его ожидали лидеры Соцпартии, к которой Луценко тогда принадлежал. С ними — на самолете — он и отбыл в Киев.

А мы — я, охранники, водители и деловой костюм министра, оставленный в одной из машин,— отправились в столицу по шоссе.

На выезде из Одессы бдительные гаишники салютовали кортежу, даже не догадываясь, что приветствуют лишь пиджак с брюками Луценко.

  

 

Кристина Бердинских

журналистка рубрики Страна

  

В 2015 году я освещала местные выборы. В одном из крупных украинских городов договорилась поговорить с тремя основными кандидатами на пост мэра. Два интервью состоялись в кабинетах, а с одним из кандидатов я встречалась на улице, в спальном районе, где проходила его встреча с избирателями.

Собрались пенсионеры, мамы с детьми. Кандидат выступал, люди слушали, задавали много вопросов. Я записывала репортажные моменты в блокнот. Вместе с нашим фотографом Сашей Медведевым мы были единственными журналистами на этой встрече. Жители многоэтажек охотно нам рассказывали, какие основные проблемы в городе и чего они ждут от будущего мэра, даже если победит другой кандидат. Я продолжала тщательно записывать все их слова в блокнот.

Встреча закончилась, и я уже уходила, как вдруг ко мне подбегает какой‑то молодой человек, вырывает из рук блокнот и убегает с ним. Я почему‑то решила, что смогу догнать этого титушку и побежала за ним с криками: “Остановите вора!” Не догнала — он скрылся во дворах высоток.

Возвращаюсь к Медведеву в ужасном настроении, ведь в этом блокноте были важные записи по другим темам. И тут Медведев говорит: “Зачем ты за ним бежала? Это же человек из охраны кандидата, звони ему”. Когда Саша фотографировал, этот парень мешал ему работать, поэтому он его запомнил.

Звоню кандидату, сажусь к нему в машину со словами: “Человек из вашей охраны украл у меня блокнот. Не знаю, кто это сделал, но я об этом точно напишу в Facebook. Такого в моей журналистской практике еще не было!”

Кандидат в шоке, и даже не столько из‑за того, что я собираюсь написать об этом в Facebook или позвонить в полицию, сколько потому, что он же сам меня позвал на встречу с избирателями, а она так печально заканчивается для него. Пообещал быстро разобраться.

Водитель машины обзвонил всю команду и дал задание искать мой блокнот. Мы приехали в офис кандидата, записывали интервью на диктофон. В середине разговора в кабинет вошла какая‑то женщина с моим блокнотом в руках.

Мне молча отдали блокнот без каких‑либо объяснений или извинений, но поскольку его все же вернули, а для меня тогда это было важнее всего, не могу здесь написать ни фамилию кандидата, ни город, где это произошло.

  

 

Ольга Духнич

журналистка, редактор рубрики Люди

  

Работа интервьюера богата на забавные истории. Однажды мне довелось пообедать для НВ с одним дорогим и именитым украинских художником. Для этой цели мой собеседник выбрал бар на восьмом этаже отеля Hyatt Regency Kiev. Место для обеда и сопровождающей его фотосессии непростое: дорогие отели не любят суеты и беспокойства, которые часто привносят журналисты.

Потому мне пришлось долго и страстно убеждать менеджера заведения в том, что мой собеседник — знаменитый и дорогой художник. Рассказывать, что он только что вернулся с успешной выставки в Нью-Йорке, как дорожит выбором бара в отеле Hyatt и насколько будет счастлив здесь побывать. После упорных увещеваний мне поверили.

И вот наступил день обеда. Нам предложили лучший столик заведения, а персонал бара, включая администратора, стоял неподалеку, чтобы лично посмотреть на знаменитость.

Прибыл он в замечательном настроении. И, на ходу заказывая себе рюмку коньяка, громогласно осведомился у меня:

— А знаете ли вы, почему мы именно здесь с вами встречаемся?!

— Нет,— в радостном предвкушении ответила я, а персонал заведения даже подался вперед.

— Да потому что это единственное место на моей любимой Софийской площади, откуда не виден этот вот уродливый отель! — вновь с напором в голосе прокричал мой собеседник.

Как сказал бы сейчас Марк Твен, давайте закроем занавесом жалости и сострадания все, что произошло после этого признания.

В бар на восьмом этаже я с тех пор лишний раз стараюсь не ходить.

Пасховер

Александр Пасховер

обозреватель журнала Новое Время

Ту свою статью я назвал Жизнь других. И вот почему. В январе 2015-го я вместе с волонтерами из Крила щедрості та Турботи отправился в зону АТО — Пески, Марьянка, Опытное. Мы ехали тремя машинами, везли продукты, теплые вещи, стройматериалы и т. д. Микроавтобус, в котором я ехал, несколько раз за ночь застревал в сугробах. Нужно было не менее 20 минут и усилий пяти-шести человек, чтобы его оттуда вытаскивать.

В Опытном мы узнали, что можно действовать и шустрее. В 2 км от поселка шли бои за аэропорт. Так что “ничто не предвещало беды” — это не про нас. Мы практически сразу же попали под минометный обстрел. Военные, сопровождающие нас, сообщили, что по колонне “работает наводчик”. Вероятно, кто‑то, кому мы только что отгрузили гуманитарку. Впрочем, это домысел. Не могут люди взять у тебя из рук пакеты продуктов, медикаменты, одеяла и одежду, а затем передать минометчику "ДНР" твои точные координаты.

Так или иначе, мы вынуждены были ехать в объезд. И здесь на развороте наш груженый микроавтобус снова застрял. Часть команды в это время была в Марьянке. Из парней осталось только двое: я и Миша Баташвили, хороший парень из Днепра, а по совместительству водитель старенькой легковушки. Мы побежали к забуксовавшему микроавтобусу и всего за 15 секунд выкатили его на трассу. Надо признать, мины, что ложились недалеко от нас, — великолепный ускоритель. Шучу. На самом деле нам бог помогал. Нужны доказательства? Мы живы!

Затем мы отправились с волонтерами в соседние Пески. Там познакомились с 78‑летней Таисией Гласьевой, веселой, полной энергии женщиной. Проехавшись по украинскому правительству и зацепив президента краешком своего острого язычка, Таисия упаковала все свое видение внешней политики в одну фразу: “Путину надо дать по башке”. Ее бы слова да Трампу в уши.

“Мне ребят жалко,— говорила она о парнях из ВСУ.— Что нам уже, старикам”. Впрочем, у Таисии и на свою жизнь были далекоидущие планы. “Даст бог силы, буду жить 120 лет, а то и 240, как ученые говорят”,— сказала она нам на прощание. Я пообещал через 42 года приехать в Пески и зафиксировать ее 120‑летие. Вот такая вышла трогательная поездка.

А после нашего отъезда, через две недели, во двор Таисии прилетел снаряд из Донецка. Ее дом сгорел. Таисия погибла. Тогда же в НВ вышел мой материал Жизнь других. В нем много подобных историй. Жизнь других — это и есть то, чем должен интересоваться журналист. За это я и люблю свою профессию в общем и свой НВ в частности.

МакГаффи, Мороз, Юхименко

Юлия МакГаффи

главный редактор NV.ua

  

Я могла бы рассказать истории о том, как во времена раннего президентства Януковича меня вербовала СБУ или как человек от одного из замов — тогда мэра Черновецкого — пытался подкупить, и когда я сказала, что мы за новости денег не берем, спрашивал в полуотчаянии, что я беру. Все это (и если бы только это) случилось, когда я была главным редактором Корреспондент.net.

Но я расскажу другую историю. 2006 год, вторая Ливанская война. Я впервые в зоне активных боевых действий — на израильской территории. На дворе — 30 июля 2006 года. Хезболла вовсю осыпает территорию Израиля ракетами. Из Хайфы выехали 90% жителей. Город фактически пуст. Едем со встречи с мэром Хайфы обратно в Тель-Авив. Мы предупреждены, что в любой момент может начаться ракетный обстрел с ливанской стороны, но мне все еще не верится в это.

И тут раздается сигнал воздушной тревоги. Первый и настоящий в моей жизни. Мы, конечно же, были предупреждены, что бомбоубежище есть в подвале каждого дома и были проинструктированы, что нужно просто быстро бежать в ближайшее, прикрыв голову. Если честно, так страшно мне не было никогда.

Вместе с ребятами из нашей группы с камерой наперевес влетаем в первый попавшийся подвал. И тут я вижу то, чего вообще не ожидала увидеть: двух прекрасных детей. Мальчика лет 12 и его сестру лет 6-7. Мальчик посмотрел на меня серьезно, девочка стояла прямо у окна и улыбалась. Я их быстро сфотографировала. Уже потом поняла, что это лучшая фотография, которую я сделала в жизни.

 

 

Ребята оказались детьми из бедной многодетной семьи из Душанбе, недавно репатриировавшейся в Израиль. Что поразило тогда — их спокойствие и такая детскость, и это на фоне постоянных ракетных обстрелов. И моего собственного страха. Я многое видела и до, и после в своей профессиональной жизни. Но эту сцену запомнила навсегда.

С тех пор прошло уже 12 лет. И я надеюсь, что у ребят все хорошо. Почему‑то часто о них думаю.

Дальше во время той поездки были и второй, и третий ракетные обстрелы. Во второй раз было не так страшно, в третий — нестрашно совсем. Но люди не должны к такому привыкать. Никогда и нигде.

  

 

Анна Мороз

заместитель главного редактора журнала Новое Время

 

Однажды я брала интервью у Юлии Тимошенко. Это был непростой для нее период: на дворе — декабрь 2010‑го, президентом страны был Янукович, сама Тимошенко — в оппозиции, а переговоры об их возможной коалиции давно и с треском провалились. К тому же поговаривали о перспективе судебного разбирательства по ее газовым контрактам с Россией.

Тимошенко опаздывала, и мне пришлось довольно много времени провести в ее офисе на Туровской, в коричнево-зеленом кабинете с иконами, морскими пейзажами и макетом старинного корабля.

Наконец она приехала — с потухшим взглядом, усталая: похоже, это был не лучший ее день. Тем не менее взяла себя в руки, извинилась, что заставила ждать, и тут же села давать интервью.

Те, кто с ней говорил, знают, что Тимошенко относится к политикам, которые внимательно выслушивают вопрос, а затем на него почти не отвечают, а говорят то, что считают нужным сообщить своему электорату. Кстати, это не ее фирменный прием, так поступают многие.

Именно так поступала Юлия Владимировна и в этот раз, но, видимо, что‑то в ней надломилось. Я заговорила о ее поражении на выборах, а она ответила — опять не в такт — о своей семье.

“В какой‑то момент задумываешься: а что ты оставляешь? Ты оставляешь счастливую семью, надежную? Моя семья надежная и любимая, но она никогда не была счастлива”,— говорила Тимошенко, объясняя, что теперь родные ее почти не видят и пребывают в постоянном напряжении.

Весь пассаж прозвучал необычайно искренне, и мне показалось, что в тот вечер Тимошенко дала свое лучшее интервью: из‑под безупречного макияжа, волосок к волоску сложенной косы и луивиттоновских рюшей выглянула настоящая Тимошенко.

Она сама и ее пресс-служба решили иначе. Когда офис на Туровской, как того требует от журналистов украинский закон, получил текст интервью, началась дикая канитель с требованием многочисленных исправлений — точнее, нам предложили опубликовать фактически новый текст. Затем процесс согласования интервью превратился в долгие и изнурительные бои со штабом Тимошенко. В итоге мы опубликовали оригинал интервью с незначительными правками, отстояв право Тимошенко на искренность, а читателей — на правду.

Какое‑то время служба Юлии Владимировны дулась на нас. А в середине лета 2011‑го, когда уже шло судебное разбирательство, среди всех СМИ, просивших ее об интервью, она выбрала нас. Через пару недель ее арестовали и затем посадили.

  

 

Андрей  Юхименко

главный редактор НВ Бизнес

 

Любой серьезной команде нужен свой ритуал. Есть такой и в редакции сайта НВ Бизнес.

Появился он не сразу. Все началось с того, что в середине прошлого года мы решили переформатировать работу нашего отдела. И это привело к серьезным гендерным изменениям в составе нашей команды. Дело в том, что к тому моменту в нашем отделе работали шесть парней и всего одна девушка — финансовый обозреватель. О том, как ей жилось в этом коллективе, лучше спросить у нее. С моей точки зрения, было весело.

Осенью мы изменили подход к работе на сайте. Это потребовало новых сотрудников, а некоторые старые нашли другое место работы. Сейчас у нас все поровну: четыре мужчины и четыре женщины. Работают они одинаково, получают приблизительно одинаково. Был только один повод говорить о неравенстве.

День у нас начинался с мужского ритуала. Редактор заходил в отдел и проходил от стола к столу, пожимая руку каждому парню и неуверенно кивая в сторону девушек.

И вот однажды одна из них бросила мне вызов:

— Почему ты с нами не здороваешься за руку?

"Наверное, я слишком консервативен и не подаю руку женщине, пока она не подаст первой",— подумал я. Но вслух сказал другое:

— А разве вы хотите?

— Конечно,— закивали все девушки, правда, почему‑то смущенно улыбаясь.

Так у нас появился новый ритуал. Теперь я с утра обхожу всех и по‑деловому жму руки без разбора. Все говорят, что это позволяет чувствовать, что тебя уважают. Правда, почему‑то девушки по‑прежнему смущенно улыбаются.

Я тоже улыбаюсь, а еще очень рад, что мы не народные депутаты. Говорят, те обнимаются и целуются, а с учетом равенства полов пришлось бы и здесь приветствовать всех.

Честно говоря, НВ Бизнес к этому еще не готов — деловые люди все‑таки. По крайней мере, я так думаю.

Калныш

Валерий  Калныш

главный редактор Радио НВ

О прямом эфире на Радио НВ с премьер-министром Владимиром Гройсманом мы начали договариваться в начале марта. Пресс-секретарь главы правительства Василий Рябчук согласился практически сразу, чему я, надо сказать, приятно удивился — предыдущие премьеры и их пресс-службы чаще находили оправдания, а не время для эфира.

— Давай мы приедем на эфир 12 марта,— предложил Василий.

Я начал “включать заднюю”. 12 марта для Радио НВ не просто день в календаре, это первый день вещания. Получить в первый же день в студию главу правительства — это очень хорошо. Но, поскольку я не просто один из ведущих эфира, а еще и главный редактор, то “второе я”, быстро посовещавшись с “первым”, взяло верх. “Ну, а если лажа получится? Звук не пойдет или еще что? — рассуждал я про себя.— Не, нафиг, откажусь”.

— Вася, давай все же 16 марта, в пятницу. Мы как раз систему отладим,— сказал я, честно говоря, думая больше о себе, чем о премьере.

На том и порешили — 16 марта, 17.00. Эфир должен был идти и шел час. Правда, договариваясь про эфир, я забыл об одном нюансе: премьер — лицо охраняемое. Это значит, что до его прихода у нас должны были появиться сотрудники Управления госохраны. И они появились. В количестве больше десяти человек. За сутки до эфира они изучили здание вдоль и поперек. Я не буду рассказывать в подробностях, вдруг тайну какую‑то раскрою. Но об одном эпизоде скажу.

Моя эфирная смена начиналась в 16.00. Я, конечно, подозревал, что охрана зайдет в студию и даже готовился к этому — внутренне был настроен, что во время эфира зайдет кто‑то, осмотрится и выйдет. То есть я не буду никого замечать, не замолчу, буду вести эфир дальше. Но я не был готов к приходу собаки.

Кинолог с овчаркой зашли без предупреждения. Сопровождающий овчарку сотрудник УГО понимал: идет эфир и надо вести себя тише. Овчарка — нет. Милый пес в поисках взрывчатки перенюхал стены, студийный стол и немного — меня. Ему было весело — он крутил хвостом и даже пытался попрыгать.

Задумался пес только в одном случае: один из сотрудников (да, зашел еще один) услужливо вскрыл перед собакой пол. Овчарка посмотрела на стекловату и обнюхивать ее отказалась. Сотрудники УГО, как мне показалось, подозрительно посмотрели на меня, но ответить я им ничего не мог — в это время читал какую‑то новость, попеременно смотря то на них, то в экран. В общем, мне поверили — и сотрудники, и пес. Взрывчатки под полом не оказалось.

Интервью с Владимиром Гройсманом прошло спокойно и, как мне показалось, было интересным.