Люди. Писатель

Обед с Давидом Фонкиносом

Популярный французский писатель рассуждает о литературе, сравнивает своих соотечественников с украинцами

Популярный французский писатель рассуждает о литературе, сравнивает своих соотечественников с украинцами, отвечает на пикантные вопросы и ест борщ

 

Ольга Духнич

 

Есть немного вещей в мире, от которых сложно отвести взгляд. Объемное декольте хостес из ресторана Первак — одна из них.

Первак — центр аутентичной украинской кухни на Бессарабке и киевский старожил, явно любимый экспатами и туристами, а потому нарочито театральный в своем представлении о традиционном украинском быте.

Он находится всего в нескольких шагах от кинотеатра Киев. Именно поэтому для быстрого обеда перед встречей с киевскими зрителями его выбирает известный французский писатель и режиссер Давид Фонкинос.

Мы встречаемся у входа и, сопровождаемые той самой хостес, которая вполне может служить украинским прообразом богини плодородия, проходим в один из отдаленных залов. Там столы-кибитки, обтянутые коровьими шкурами, и сваленные в кучу мешки напоминают посетителям заведения об истории украинских чумаков. Но не французу: ему эта история незнакома. Хотя он восхищенно и недоверчиво ощупывает коровьи шкуры — антураж ему явно нравится.

— Удивительно! — не сдерживает эмоций он.

Фонкинос — один из самых успешных современных французских писателей. По данным газеты Le Figaro, в 2011 году он вошел в пятерку самых продаваемых европейских авторов-романистов. Его произведения переведены на четыре десятка языков мира, а за роман Нежность Фонкинос удостоен престижной Гонкуровской премии лицеистов. В экранизации этого произведения главную роль сыграла другая французская знаменитость — актриса Одри Тоту.

Для своих 43 лет Фонкинос весьма плодовит: из‑под его пера уже вышли 13 романов, по двум из них он написал сценарии и превратил в художественные фильмы. Вот и в Киев на фестиваль Французская весна писатель привез свой новый фильм Завистница, а во Львове представил украинский перевод бестселлера Нежность.

Зная, что у моего собеседника мало времени, я предлагаю сразу сделать заказ.

— Борщ! — быстро и почти без акцента сообщает писатель официанту. К борщу мы также просим принести вареники, морс и теплый салат с телятиной, но отказываемся от традиционного комплимента заведения — рюмки украинской самогонки.

— Нет-нет, это разве что вечером,— со смехом говорит мой собеседник.— Я уже был во Львове и, кажется, знаю, что это такое.

— Это не первый ваш визит в Украину, вы уже бывали здесь в 2007‑м и 2014‑м. Какой вы видите Украину и какие изменения замечаете? — интересуюсь я, пока мы ожидаем заказ.

— Я услышал об Украине еще в 2004 году, когда у вас произошла оранжевая революция,— рассказывает Фонкинос, подчеркивая, что каждый его приезд в Украину совпадал с возможностью почувствовать постреволюционные настроения людей.

— И в 2007‑м, и в 2014‑м я увидел украинцев людьми очень свободными, с жаждой жизни в глазах. В 2014 году ситуация, конечно, была намного драматичнее. Мне показалось, что в какой‑то момент жизнь в обществе будто замерла, а потом вновь пошла, как маятник,— весьма художественно описывает Фонкинос свои впечатления. Украинцы больше других восточноевропейских наций напоминают ему французов, прежде всего вот этой самой любовью к свободе и взаимной поддержке.

фото

НАБЛЮДАТЕЛЬ ЗА ЖИЗНЬЮ: Давид Фонкинос признается, что ищет идеи для своих романов, наблюдая за повседневностью

 

Нам приносят напитки, и я решаю вернуться к творчеству писателя. Большинство его романов отличает особый психологизм, а потому я спрашиваю, где он научился так хорошо наблюдать людей.

— О, это история о том, почему я вообще стал писателем,— реагирует мой собеседник. Отпивая морс, он рассказывает о том, что в возрасте 16 лет перенес сложную операцию на сердце, за которой последовал долгий период реабилитации.

— Единственное, что мне можно было,— это читать. И я два месяца напролет читал интенсивно и много. А еще тогда ко мне пришло ощущение непрочности жизни, я замедлился и увидел мир намного подробнее, чем мы успеваем его видеть в повседневной жизни.

Тут же писатель признается: главная героиня его романа Нежность, которая после смерти любимого человека старается вновь научиться жить и любить, в этой части совпадает и с его биографией.

— В какой‑то мере я тоже однажды учился жить заново.

Тогда же Фонкинос впервые познакомился и с литературой Восточной Европы, и теперь в его романах часто упоминаются произведения Александра Пушкина и Федора Достоевского. Я спрашиваю, чем именно они его так увлекли.

— О-о-о,— протяжно тянет мой собеседник,— в них столько абсурда, эмоций и столько какой‑то магии по сравнению с произведениями западных писателей! Это затягивает с головой.

Свой список Фонкинос продолжает Михаилом Булгаковым, называя его одним из своих любимых писателей.

— А с современной украинской литературой у вас был шанс познакомиться? — интересуюсь я.

— Нет,— честно признается Фонкинос.

Тут же он заявляет, что как футбольный болельщик внимательно следит за успехами украинской сборной, а матч Украина—Франция в 2012 году и вовсе был одним из тех, которые он смотрел с особым вниманием. Тогда Украина проиграла.

— Но реванш близок, я уверен,— вежливо улыбается писатель.

На столе перед нами появляется борщ, а официант повязывает писателю на шею специальный защитный воротничок из пергамента.

— Слюнявчик? — оторопело интересуется писатель и тут же отмечает, что это неплохая деталь для будущих текстов.

— Вы часто вот так собираете впечатления для своих книг? — напрямую спрашиваю я, пробуя салат, на вкус весьма недурной.

— Это и есть навык писателя. Например, когда мы зашли в ресторан, я постарался максимально тщательно запомнить обстановку, лица людей, во что одеты официанты,— перечисляет Фонкинос.

Успех сделал меня более свободным

Он признается, что идею романа ему может подарить сцена из повседневной жизни.

— Однажды я увидел на улице, как мужчина нежно поцеловал женщину. Так появилась идея романа Нежность.

— Ваши романы издаются миллионными тиражами. Это кружит голову? Что вас заставляет писать — тщеславие или требования издателей? — я решаю сменить тему и направляю ее в новое русло.

— О нет, успех, наоборот, сделал меня более свободным.

Фонкинос рассказывает, что теперь, когда он зарабатывает на продажах книг, большую часть своего времени может посвятить писательству.

— А от тщеславия лечит опыт. Первые пять романов славы мне не принесли, более того, я вспоминаю, как на презентацию одного из них в сети книжных магазинов Fnac пришел всего один гость — и то потому, что забыл в этом читальном зале ключи от автомобиля,— с улыбкой вспоминает мой собеседник. И с присущей ему иронией добавляет, что не уверен в успешности своих пяти следующих романов, дескать, всякое может быть.

— Жить за счет писательских гонораров во Франции — нормальная практика? — интересуюсь я, расправляясь с салатом.

— Это, скорее, исключение из правил. Мне очень повезло в том, что мои тексты нравятся читателям. Кстати, удача пришла ко мне именно после визита в Украину в 2007 году. Так что это счастливая для меня страна,— закончив тираду, Фонкинос поднимает стакан с морсом, будто провозглашая тост.

 

За красным наваристым борщом я спрашиваю француза о его литературных кумирах.

— Конечно, это Мишель Уэльбек, он удивительно свободный человек и потрясающий автор, а его провокации очень важны современному обществу.

— Многие вещи, о которых пишет Уэльбек, критика религий, например, сегодня, после терактов, которые пережила Франция, выглядят провокативными. Не боятся ли французские писатели и журналисты мести за свою работу со стороны террористов? — спрашиваю я.

— Быть французом означает быть свободным человеком, а быть французом-писателем — это вопрос принципиальной свободы. Писателю нельзя закрывать рот,— неожиданно эмоционально реагирует Фонкинос.

Секунду помедлив, он добавляет, что все произошедшее за последние годы он как француз и парижанин переживал болезненно, но не испугался.

— Недавно Нобелевскую премию по литературе получил американский поп-исполнитель Боб Дилан, а престижную Пулитцеровскую премию — американский рэппер Кендрик Ламар. Что вы думаете об этом? — интересуюсь я.

— То, что границы в искусстве не нужны,— улыбается Фонкинос.— Хорошая литература может жить где угодно: в музыке, в стихах, в рэпе. Важно, чтобы мы сумели ее оценить.

— А что для вас бездарная и плохая литература? — подхватываю мысль я.

На пару минут мой собеседник замолкает, задумчиво разглядывая вареник в своей тарелке.

— Для меня это плохой текст,— наконец‑то произносит он.— Я очень чувствителен к тому, как составлено предложение. Качество текста для меня порою намного важнее самого сюжета.

Время обеда близится к концу, а Фонкинос просит принести еще и десерт — эклеры и кофе.

— Большая часть вашей читательской аудитории — женщины. О чем они чаще всего вас спрашивают? — интересуюсь я, соглашаясь разделить с писателем его порцию эклеров.

— Чаще всего они спрашивают номер моей комнаты в отеле,— с улыбкой уверяет меня писатель.

— И вы даете? — недоверчиво подначиваю я.

— Да,— еще шире улыбается писатель.

— А что происходит потом? — допытываюсь я.

— Не знаю, я обычно сразу после презентаций и перелетов падаю на кровать и засыпаю мертвецким сном,— уже со смехом признается Фонкинос и тут же одергивает себя: — Но это очень плохой ответ для писателя, давайте в журнале интригующе остановимся на пороге моей комнаты.

Я соглашаюсь, мы допиваем кофе, жмем друг другу руки и прощаемся.