Люди. Писатель

Как закаляется сталь

Писатель Сергей Жадан размышляет о том, что соотечественники потеряли, а что приобрели после Майдана

Фронтмен современной украинской литературы Сергей Жадан размышляет о том, что потеряли и что приобрели за последнее время соотечественники, и рассказывает о своей новой книге

 

Екатерина Иванова

 

 

Он появляется с небольшим опозданием, извиняется и протягивает руку для приветствия: “Сергей”. Во второй у него бумажный стаканчик с черным чаем.

Это Жадан, заметная личность в украинской литературе, цитировать его давно стало правилом хорошего тона, общим для интеллектуалов, протестной молодежи, обывателей и военных. Он автор десятка поэтических сборников и четырех романов, один из самых читаемых украинцами писателей поколения 90‑х.

Произведения Жадана переведены на 13 языков, а культовый американский еженедельник The New Yorker публикует о нем эссе, называя “бардом Восточной Украины”. Французский перевод его книги Ворошиловград был отмечен престижной литературной премией Яна Михальски, а за роман Месопотамия писатель получил литературную премию Angelus, которой в Польше отмечают лучших авторов Центральной Европы. До него этой премии удостоились только двое украинцев — Юрий Андрухович и Оксана Забужко.

Литературный труд не мешает Жадану давать концерты вместе с панк-группой Собаки в космосі, читать лекции и проводить творческие вечера, на которых собираются деньги на помощь жителям Донбасса. Уроженец Старобельска Луганской области, с началом войны он регулярно ездит в зону АТО с гуманитарной помощью.

В Киеве НВ встречается с Жаданом в холле Украинского дома, где у него намечена пресс-конференция по поводу создания именного благотворительного фонда. “Обычно как: мы приехали [на Донбасс], помогли — и оборвалась связь, а теперь, я думаю, будем заниматься этим более последовательно и сможем помочь большему количеству людей”,— объясняет он свое начинание.

Пять вопросов Сергею Жадану
Пять вопросов Сергею Жадану

_________________________________________________

Ваше самое большое достижение?

Мои дети.

Ваш самый большой провал?

Во всем, что я делаю, я не мыслю категориями успеха или провала. Я, конечно, могу что-то придумать сейчас, но это будет высосано из пальца.

На чем передвигаетесь по городу?

На общественном транспорте.

Последняя книга, которая произвела на вас впечатление?

Роальд Даль Конь Фоксли и другие взрослые рассказы. Читаешь и понимаешь, что это литература высшего сорта.

Кому бы вы не подали руки?

Есть много людей. У них одна общая характеристика, но я не хочу называть это слово.

Майдан — это двери, которые так и не закрылись. Большинство вопросов, которые тогда поднимались, до сих пор требуют решения. Поэтому вся эта история должна иметь продолжение. Позитивное будущее нашей страны может быть изменено только гражданским обществом. Патриот — понятие размытое. Каждый под патриотизмом подразумевает что‑то свое. В какой‑то момент общественных лидеров вытеснили политики, присвоившие революцию. Но лидеры никуда не исчезли. Они ушли в активисты, добровольцами на фронт и сегодня так или иначе работают.

Печалит другое: часть тех, кто выходил на Майдан и разделял эти ценности, от них отказались. Более того, сами ценности звучат сегодня едва ли не бранными словами. Слово взаимопонимание воспринимается как синоним измены, слово диалог — синоним капитуляции, демократию трактуют как коллаборационизм и отказ от своих убеждений. И это не только грустно, но и опасно.

Многие люди, готовые отдать жизнь за свою страну, ведутся на спекуляции, позволяя втянуть себя в бессмысленные споры. Имея столько общего, они все равно не могут договориться между собой из‑за каких‑то второстепенных причин. Их эго, личные вопросы важнее, чем общее дело и результат этого общего дела. Это легкомысленно и глупо, когда идет война.

“Вата”, “вышивата” — это не лексика Майдана, это лексика войны. Майдан — это попытка национального консенсуса, выработка национальной солидарности, площадка компромисса. Там сошлись люди с разными политическими взглядами и идеологией. Националисты, либералы, демократы, левые. Они приняли общую платформу: у нас есть общий враг — Янукович и его режим. Кто‑то поддерживал евроинтеграцию, кто‑то — нет, но слова свобода, демократия, совесть тогда на Майдане звучали искренне и без пафоса.

Новая пассионарность украинцев начала проявляться именно в связи с российской агрессией. Люди Майдана и люди войны — разные, и об этом важно помнить. Среди нынешних активистов, волонтеров, военных, добровольцев далеко не все поддерживали революцию. Для многих это была какая‑то “чужая” история. А когда началась российская агрессия в Крыму, а затем на Донбассе, вот тогда для них все и случилось. Они вдруг поняли, что это их страна, что они с ней напрямую связаны. И что эта угроза агрессии, она фактически является угрозой их независимости. Осознание этого многих поменяло и стало для них толчком.

Для меня очень болезнен вопрос гражданских в зоне боевых действий. Очень хорошо помню Луганск, Донецк в апреле-мае 2014 года, когда там уже находились сепаратисты, когда уже были захвачены города и как на это реагировали местные. Кто‑то активно пытался противостоять сепаратистам, кто‑то, наоборот, поддерживал их. Но основная масса населения занимала выжидательную позицию. Стояли и смотрели, как захватывают их города, до последнего надеясь, что войны не будет и все завершится крымским вариантом.

Моя новая книга — о них, людях на линии огня, между двух армий. Однажды утром они просыпаются, смотрят в окно, а там летают снаряды. И они хотят понять, как так произошло, что они все пропустили. Они не интересовались политикой, не ходили ни на какие референдумы, не просили Путина ввести войска, в принципе дистанцировались от политики, считая, что она их не касается. И тут оказывается, что вот это дистанцирование не оградило их от войны.

раст
ПОЭТ И ГРАЖДАНИН: Сергей Жадан часто ездит в зону АТО, где читает украинским военным свои стихи

Есть люди, для которых война выгодна. С обеих сторон. В то время как ежедневно погибают военные и гражданские, обстреливаются мирные города, кто‑то на этом зарабатывает. В супермаркетах так называемых ДНР и ЛНР можно купить украинские продукты, хотя официально мы с ними не торгуем. Очевидно, что это у многих вызывает возмущение. И поскольку есть вопросы, на которые нет ответа, случаются такие ситуации, как блокада железной дороги. Хотя больше решению этого вопроса способствовал бы отказ украинской власти от двойных стандартов.

У нас принято говорить о Донбассе, оккупированных и освобожденных территориях в категориях процентов электоральной массы, настроений, но мало кто думает о конкретных людях. Там в каждой семье своя трагедия. Многие семьи расколоты: жена — за Украину, муж — против. В одном доме, в одном подъезде могут жить люди с кардинально разными взглядами, которые раньше были закадычными друзьями, а теперь не разговаривают друг с другом.

Более того, ситуация меняется. Кто‑то пересмотрел свою позицию в украинскую сторону, кто‑то, наоборот, перешел в антиукраинский лагерь. Это очень болезненный процесс и очень индивидуальный. И даже если предположить, что в ближайшее время закончится активная вооруженная фаза, он никуда не исчезнет. Это то, с чем нам дальше придется жить и справляться. Здесь куча работы для всех нас — политиков, экономистов, социологов, священников.

У нас происходит борьба не за украинский язык, а против русского. Такая небольшая подмена понятий, а она меняет фактически все. Потому что многие патриоты Украины, которые говорят по-русски, оказываются в роли изгоев. Страна, которую они поддерживают, за которую они борются и готовы умирать на фронте, вдруг начинает бороться с ними. Они вдруг оказываются в роли людей, которые должны оправдываться и защищаться. Это не конструктивная позиция.

Языковой вопрос — это козырная карта, которая достается каждый раз из кармана, когда власть не может ответить на социальные или экономические вызовы. И вот уже никто не говорит об увеличении минимальной зарплаты и тарифов, о росте курса доллара, а все рассуждают о том, будут ли у нас языковые инспекторы или не будут. Так было при [президенте Викторе] Ющенко, при [президенте Викторе] Януковиче, сейчас и так будет дальше, пока этот вопрос не решат.

Говорить о едином культурном коде Донбасса не приходится. Он — не монолит. Например, северная Луганщина, моя родина, чисто административно относится к Луганской области. Это старые казацкие поселения, и ментальность там немножко другая.

В индустриальных городах население одно, а села вокруг них заселены выходцами из Центральной Украины, и там свои настроения. А есть села, заселенные русскими. И там, естественно, тоже свои настроения. Но это не значит, что совместная жизнь невозможна. Такова вся Украина. Например, на западе общие настроения только в трех областях — Львовской, Ивано-Франковской и Тернопольской. А есть еще Буковина, есть Закарпатье, которые как бы сами по себе. То же самое с югом: есть Херсон и Николаев, а есть Одесса — и они немножко отличаются настроениями. Мы разные, и в этом нет ничего плохого. Из этого может родиться что‑то интересное и мощное.

Объединяют Украину, к сожалению, не очень симпатичные вещи — наши социальные проблемы. Но мы должны понять, что только вместе сможем их решить, выкарабкаться из этой ямы, двигаться дальше и сохранить свою страну. Если мы будем перекладывать ответственность друг на друга, ничего не получится.

Идея квотирования на радио — умная идея. Запрет ввоза на территорию Украины антиукраинской литературы — естественный шаг. Я за защиту нашего информационного пространства. Но вот запрет ввоза всех российских книг без разбора — спорный. Тут надо смотреть, чем руководствуются наши чиновники. Если мы таким образом будем поддерживать свое книгоиздательство, я за. Если речь идет о том, чтобы как‑то “насолить москалям”, это выглядит странно.

Я против того, чтобы была какая‑то тотальная государственная опека культуры. Это тоже неправильно. Культура должна быть независимой, она не должна прислуживать власти. Когда существуют работающие механизмы, государство занимается своим делом, художники — своим, при этом не вступая в противоречия друг с другом.

Не совсем честно говорить о том, что искусство вне политики. Политика — везде. Мы говорим о языке — это важный и сложный политический вопрос. Говорим о церкви — это политика, говорим об истории — это тем более политика. Например, процессы, связанные с декоммунизацией, попыткой проговорить и вернуть в украинскую историю тему УПА.

Когда я говорю, что в Украине пока не появились свои Ремарк и Хемингуэй, главное слово — пока. События, которые происходят в Украине,— очень важные, чрезвычайно масштабные, трагические — затрагивают переживания всего общества. За эти два года появился целый пласт книг о войне, среди которых есть действительно хорошие вещи. Пока что нет произведений эпохальных, но я верю, что они появятся. Вспомните: еще 20 лет назад украинские книги даже не переводились.