Люди. Журналист

Разница во времени

Самая известная работа Леонида Парфенова — документальный проект Намедни, самая свежая — исторический фильм Русские евреи

Леонид Парфенов, в прошлом — звезда актуального российского телевидения, а теперь историк-документалист, рассуждает о России, постоянно сравнивая ее с Украиной

 

Ольга Духнич

 

 

На каком языке будем общаться, русском или украинском? — спрашивает у аудитории российский журналист Леонид Парфенов. Зал Fedoriv hub, площадка для публичных мероприятий в киевском офисе маркетинговой компании Fedoriv, полон, что, впрочем, неудивительно: едва ли не самый известный тележурналист постсоветского пространства, автор масштабного документального проекта о советской и постсоветской истории Намедни, в Киеве званый гость.

В первые дни июня при поддержке Fedoriv hub он представил в Украине вторую часть своей документальной трилогии Русские евреи, которая охватывает период с 1918 по 1948 годы. Фильм посвящен российскому еврейству и его ключевым фигурам, повлиявшим на становление эпохи.

Пятикратный обладатель престижной российской телевизионной премии Тэффи, Парфенов уже 10 лет как ушел с российского ТВ. Теперь он снимает исторические документальные фильмы, которые пользуются большой популярностью. Уйдя от политики в историю, он избегает ярлыков российского либерала или оппозиционера, при этом его выступление на протестной Болотной площади зимой 2011‑го как раз либеральными и сочувствующими оппозиции россиянами давно разобрано на цитаты.

Журналист и документалист Парфенов в диалогах с украинской аудиторией осторожен и дипломатичен. Как и в разговоре с НВ — он не стремится давать оценку украинским политическим реалиям. Зато о том, что происходит в России, готов говорить долго и подробно. Впрочем, больше о ретроспективе, чем о будущем.

фото1
ЛЕТОПИСЕЦ ЭПОХИ: Успех и признание у постсоветской аудитории российскому журналисту Леониду Парфенову принесли документальные циклы, посвященные истории СССР и России ХХ-XXI веков

Документальный цикл Русские евреи — это очередной фрагмент сверхтемы, которой я занят. Русские евреи, русские грузины, русские немцы — герои задуманного мной цикла новых фильмов. И я, русский, родившийся и выросший в самом русском регионе России (по данным последней переписи населения) — Вологодской области,— рад, горд и счастлив, что есть и такие русские. Без них наша цивилизация была бы гораздо беднее. Да что говорить — “наше все” Пушкин — в современной терминологии афро-русский поэт. Вы представляете, чтобы Кобзарь написал мулат?

Чужой, или иноверец, в России становится своим. В этом и есть широта русской цивилизации. Дольше всего нашей страной правили одна немка — ее называли “матушкой Екатериной Алексеевной”, и один грузин — его называли “отцом народов”. Есть очень разные отношения к Екатерине II и к Сталину, но с чем не поспоришь — правления того и другого были очень великорусскими.

Конечно, к деятелям культуры [евреям] — Леониду Утесову, Марку Шагалу, Исааку Дунаевскому и множеству других — в наших фильмах особенно теплое отношение. Но наша общая история драматическая, трагическая. И в ней наряду с русскими душегубами присутствуют еще и русские евреи с не менее спорной репутацией — Лев Троцкий, Яков Свердлов, Генрих Ягода.

В России есть много разных меньших Россий. Для меня, урожденного северянина, жители Кубани — другие русские. Мы снимали про Урал четыре серии Хребет России — там вообще все иное, чем в Средней полосе. Питер — отдельный мир, я там пять лет жил, когда учился в университете, и это отличие очень чувствую. А мобильность населения низкая, люди живут своим регионом, не имея собственных представлений о ситуации в стране и мире.

Но и социально мы очень “слоеный пирог”. В старых спальных районах Москвы люди живут в общем как на периферии, не имея никакого отношения к центру мегаполиса с его богатством, шиком, культурой, благополучием. Вы не хуже меня это представляете — украинские контрасты между западом и востоком, между богатством и бедностью выглядят даже резче российских.

 

 
Неожиданностью для меня преемственность СССР и РФ не стала. Еще первый телепроект [Намедни 1961‑1991 годов] имел подзаголовок Наша эра - то прошлое, которое ощущается действительно своим. В нем мы провели инвентаризацию истории — вот такие нас феномены сформировали и вот почему мы такие, какие есть. А в 2007‑м в России начался явный “ренессанс советской античности”.

СССР оказался матрицей, на которую наложилась послесоветская реальность. Потому я стал готовить книжный проект Намедни. В нем, кроме расширения и полной переработки телеверсии предыдущих 30 годов, я составил тома и до 2010 года. Потому что важно видеть преемственность эпох. Сейчас заканчивается оформление тома 1931‑1940 годов — самая-самая “советская античность”, формирование сталинского социализма.

Свободная журналистика в России и где‑либо еще будет существовать не потому, что есть хорошие журналисты. А потому что есть аудитория, которую интересует журналистика. Если ее нет, нет и журналистики. Судя по желтизне востребованных изданий и мизерности аудитории качественных СМИ, положение России и Украины примерно одинаковое. У вас население приблизительно равно британскому? Вот и сравните свою прессу и английскую.

В России тиражи публицистики ниже польских. Я из газет читаю Ведомости и Коммерсантъ, а из интернет-изданий — Republic и Meduza. С некоторыми оговорками, это хорошая журналистика и достаточно свободная. И очень малопопулярная для 140‑миллионной страны.

Сегодня в России власть с обысками может прийти к любому. Пока везде в бывшем СССР, кроме стран Балтии, власть может прийти куда угодно. Я вот регулярно бываю в Эстонии, и мне, еще и в силу принадлежности к географически сходному региону, понятно, какой впечатляющий путь прошла маленькая, но гордая страна за годы независимости. Олег Кашин когда‑то точно написал: хочется, чтобы русский в России чувствовал себя как эстонец в Эстонии.

Я уже не занимаюсь общественной деятельностью. Но готов поддержать протест, совпадающий с моими настроениями. Молодое поколение россиян, вступая в жизнь, чувствует в стране недостаток возможностей для самореализации. И они правы. Может, они додумаются до необходимости именно общественного проекта, потребности жизненного переустройства.

В моем поколении все‑таки несколько миллионов человек реализовали личный проект, я сам в их числе. Но общественного мы не создали. Так что тут не до лидерства, скорее к нам стоит предъявить претензии.

Наверняка у старшего поколения россиян еще есть желание жить событиями в Украине. Но напрасно думать, что, например, вот то молодое поколение, что сегодня выходит протестовать на площадь, особо озабочено Украиной. У людей своих дел полно.

 

 
Почему вас, украинцев
, так заботит какое‑то письмо Собчак? Будьте по‑настоящему самодостаточными и не реагируйте на любой чих из Москвы! Написала бы Собчак открытое письмо Меркель — обратил бы на это кто‑то внимание в Германии? Вы же хотите осуществить свой национальный проект для собственного счастья, а не назло москалям? Вот и действуйте без оглядки, а там, глядишь, как побочный эффект от достигнутого результата Киеву, Львову и Харькову позавидуют не только Донецк с Луганском, но и Москва с Петербургом.

Это вы разделяете русских либералов на тех, кто признает независимость Украины, и тех, кто ее своими обращениями игнорирует. А я не знаю, к каким русским либералам отношусь. Пусть другие классифицируют. На проекте Русские евреи я много снимал в Киеве, Одессе, во Львовской области и вообще минимум раз в год к вам приезжаю. Вот на джазовом фестивале был, первый фильм показывал, сейчас приехал со вторым.

Мои впечатления скорее туристические, и всерьез про изменения в украинской жизни я узнать не могу, сужу лишь по внешним признакам. Что после Майдана в 2004‑м чаще слышишь о разочаровании результатами и перспективами. И это похоже на Россию 90‑х: энтузиазм, надежды, а потом — тяжелое похмелье.

Знакомство и несколько разговоров со Святославом Вакарчуком меня очень впечатлили. Я наверняка не все понимаю в том воодушевлении публики, которое видишь на концертах Океана Ельзи, но одно знаю точно — в России такой единодушно принимаемой самодеятельной фигуры нет. Ни на сцене, ни где‑то еще.