История. Тюремные университеты Галичины

"Киндеры", "альфонсы" и другие уголовники

Кто сидел во львовских тюрьмах в 1920–40‑х годах

В 1920–40-х годах во львовских тюрьмах пропольские уголовные авторитеты и украинские националисты без проблем уживались в одной камере. Порой они даже вместе организовывали голодовки и другие акции, успешно добиваясь от властей приличных условий заключения

 

Сергей Шаповал

 

 

В период между Первой и Второй мировыми войнами Польша вместе с входящими в ее состав украинскими территориями — нынешней Львовской, Ивано-Франковской, Ровенской, Волынской и Тернопольской областями — стала европейским лидером по доле заключенных относительно общего числа граждан: на каждую тысячу обывателей в стране приходилось по два человека, которые отбывали наказание за решеткой. В то время как, к примеру, у западных соседей Польши — Чехословакии, Венгрии, Германии — подобное соотношение было в 2,5 раза меньше.

Вся эта огромная масса “сидельцев” не только сформировала свой уголовный мир, но и сыграла заметную роль во всех конфликтах, которые произошли на польской территории в 1930–40 годы: ведь тюремные университеты стали школой жизни для многих украинских революционеров и воровских авторитетов.

“Понятия” по‑львовски

Одним апрельским днем 1929 года все полицейские информаторы Львова, который тогда входил в состав Польши, получили указание выслеживать в городе странных хулиганов. Ориентировка гласила: на улицах Замарстынова, Клепарова и в квартале Иезуитский город преступники могут раздавать деньги попрошайкам. Они, мол, имели на руках круглую сумму в десятизлотовках — польских монетах: за один такой серебряный кругляш на базаре в те времена можно было купить поросенка.

В робингудстве полиция подозревала воров из касты “киндеров” — преступников, которые после каждого удачного ограбления раздавали нищим часть своего “улова”. А в тот день он был немаленький: банда профессиональных налетчиков ограбила почтовую кассу.

Но стражи порядка остались с пустыми руками: налетчики успели вовремя выбраться из города.

Неудивительно: против полиции действовала элита уголовного мира Львова, имевшего в тот момент много общего с центральноевропейским криминалитетом.

“Киндеры львовские” — наиболее смелые и авторитетные преступники-налетчики — располагались на вершине тюремной иерархии Галичины. Попадая за решетку, они автоматически становились неформальными старостами камер: решали, кому из заключенных на какой койке спать, и представляли интересы арестантов на переговорах с администрацией.

На ступеньку ниже находились “альфонсы” — так тогда называли сутенеров, контролировавших уличных проституток. Когда подвыпивший клиент пробовал обидеть жрицу любви — избить или не дать денег,— прячущиеся где‑то неподалеку “альфонсы” тихо пересвистывались, сбегались к клиенту и защищали подопечную. Среди этих людей был и лидер — “главный альфонс”.

Самую нижнюю ступень в тогдашней уголовной иерархии занимала так называемая воровская зараза — начинающие преступники, которые еще не набрали воровского “гонору”. В камере они занимались грязной работой: мыли пол, стелили “киндерам” кровати, носили еду.

СКОРБНОЕ МЕСТО: Жители Львова, столпившиеся у поврежденной пожаром тюрьмы Бригидки (1941 год, уже после вступления в город немцев)

Впрочем, в тюрьмах была еще одна категория преступников, занятых уборкой,— “посмитюхи”. Их использовала администрация — “посмитюхи”, в частности, выносили “параши”.

Грязное дело, оно приносило заключенным серьезные прибыли: именно “посмитюхи” могли вместе с нечистотами выносить из камер секретные и личные письма — “грипсы”, чтобы передавать их в другие камеры либо же на волю.

Во львовской тюремной истории фигурирует, например, некий еврей Розенман, который был “посмитюхом” в Бригидках — старейшей львовской тюрьме: он заработал сотню злотых, сумев организовать переписку одного заключенного с супругой. Оборотистый преступник заметил, что надзиратель, проверяя парашу-“кибель”, никогда не заглядывает под крышку. Прикрепленные там “грипсы” курсировали на волю и в тюрьму с регулярностью государственной почты.

Интересно, что “киндеры” поддержали поляков в ноябре 1918 году, когда Украинская галицкая армия (УГА) попыталась выбить тех из Львова. Участие воровской элиты в боях стало решающим фактором. Городской криминал и люмпены-батяры, как тогда называли в городе мелкоуголовных хулиганов, прекрасно ориентировались на улицах галицкой столицы, в которой и шли бои. А вот украинские сечевые стрельцы в большинстве своем были из крестьян: города они не знали и чувствовали себя неуютно среди домов-каменниц. В итоге через три недели уличных баталий УГА отступила из Львова.

Студенты в авторитете

Необычной, но очень яркой группой заключенных львовских тюрем в 1920–1930 годах были львовские студенты, осужденные за антисемитизм и еврейские погромы. Это, как правило, были молодые, но убежденные польские националисты, к которым администрация тюрем была настроена лояльно.

Погромщиков активно поддерживали студенческие братства. В итоге их участники, так называемые корпоранты, даже в тюрьмах получали питание, табак и деньги из касс взаимопомощи.

“Каждый день около полудня можно видеть, как из польского академического дома по улицам шел большой караван студентов, каждый из которых нес по два комплекта так называемых солдатских кастрюль, а в них — теплые блюда. От супа начиная и заканчивая десертами. Там всегда было мясо в больших порциях, котлеты, отбивные, бифштексы и гуляши. Это все предназначалось для польских студентов, которые сидели в Бригидках”,— писал в своих мемуарах львовский юрист Степан Шухевич, дядя будущего командира УПА Романа Шухевича.

Опыт взаимопомощи помог польским националистам уже во время Второй мировой. Большинство “корпорантов” воевали на фронте или стали наиболее активным ядром польского партизанского движения во время немецкой оккупации.

фото
ИЗ ЗАЛА СУДА: Украинские националисты, обвиняемые польскими властями в убийстве школьного куратора Станислава Собинского (сидят во время процесса в Краевом суде Львова, 1928 год)
Коммунизм и тюрьма

Единственной категорией заключенных, которых польская власть рассматривала как политических преступников, стали коммунисты.

В начале 1920‑х, когда тюремные сроки за политический экстремизм были небольшими, партактив коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ) даже старался попасть за решетку для получения “партийного стажа”. В камерах приверженцы всеобщего равноправия пытались навязать другим заключенным правила “социалистического общежития”. Эта идея вызвала жесткое неприятие со стороны украинцев — сторонников “буржуазного национализма”.

Об этом в своих воспоминаниях, в частности, писал Зиновий Кныш, видный деятель Украинской воинской организации (УВО) и Организации украинских националистов (ОУН). В 1931 году он, уже имевший одну судимость за националистическую деятельность, получил еще 8 лет тюрьмы. В камере ему пришлось столкнуться с коммунистами, пытавшимися навести там свои порядки. По этому поводу Кныш вспоминал: “После долгих споров и скандалов коммуна в камере все же установилась, но не на идеологических принципах, а в рамках взаимопомощи заключенным”.


СЛОВО О СТУДЕНТАХ: Степан Шухевич (на фото), дядя командарма УПА, вспоминал, как поляки Львова поддерживали своих соплеменников-студентов, оказавшихся в тюрьме
 

Во львовских тюрьмах коммунисты устраивали различные идеологические акции протеста. Первого мая и в годовщину Октябрьской революции они, как правило, громко и хором пели Интернационал, пытались как‑нибудь спровоцировать администрацию тюрьмы на ответную реакцию. Так, к примеру, в 1934 году, когда в Германии к власти пришел Адольф Гитлер, заключенные-коммунисты во львовских тюрьмах объявили голодовку в знак протеста против “наступления фашизма”.

Кроме того, активисты КПЗУ внедряли в камерах идеи всеобщего равенства и братства. Но, как правило, безуспешно. Большинство коммунистов составляли те, кого во Львове называли “шмаркачиками” — это были молодые горожане еврейской национальности. Они слишком плохо разбирались в настроениях местного пролетариата-гегемона, составлявшего большинство заключенных, чтобы находить с такими “коллегами” общие интересы.

Участь львовских коммунистов оказалась печальной: после прихода в 1939 году во Львов Красной армии большинство из них было расстреляно советскими спецслужбами.

Солидарность сидящихся

В те времена заключенные довольно эффективно боролись за свои права. Через своих адвокатов они организовывали публикации статей в прессе с рассказами об ужасных условиях содержания. Такие информационные кампании стали регулярными, заставив правительство Польши пойти на либерализацию тюремного распорядка — так официальная Варшава пыталась избежать международной критики, к которой она перед Второй мировой относилась крайне болезненно.

В итоге в тюрьмах установились довольно либеральные порядки. “Надзиратели носились с нами, как с треснувшим яйцом. Тем более что им время от времени перепадала от нас пачка табаку”,— писал в своих воспоминаниях Владимир Мартынец, заключенный львовской Следственной тюрьмы на улице Батория.

В его камере были водка и револьвер. А на Рождество заключенные раздобыли фотоаппарат и устроили праздничную сессию. “Могу утверждать, что в такой симпатичной тюрьме мне не довелось еще пребывать, а повидал я их в своей жизни 18”,— писал потом бывший заключенный.

Но все же в цивилизованном мире тюрьмы Польши имели скверную репутацию. А все благодаря одному инциденту, случившемуся еще в 1925‑м.
 

ДОМ ФЕМИДЫ: Здание Краевого суда во Львове на улице Стефана Батория (теперь учебный корпус Львовской политехники)

 
В августе того года президент Польши Станислав Войцеховский посетил во Львове международную выставку. Члены ОУН попытались — безуспешно — убить его. Из-за этого случая в город съехалось множество иностранных журналистов. И как раз в этот момент заключенные двух городских тюрем — Бригидок и Следственной — устроили голодовку.

Зачинщиками стали украинские националисты, коммунисты и уголовники. Они требовали прогулок, купания не реже одного раза в неделю, передач “с воли” и возможности читать легальную прессу.

Шум и крики из тюрем, которые находились недалеко от центра города, услышали журналисты. Через несколько дней главные европейские газеты вышли с броскими заголовками о нечеловеческих условиях содержания во львовских тюрьмах.

В итоге администрация Бригидок и Следственной пошли на уступки.

ОУН на нарах

С точки зрения закона националистов поляки считали уголовниками, но по внутренним тюремным документам они проходили как “политические экстремисты”.

И хотя уголовный мир Галичины в те времена был преимущественно пропольским и польскоязычным, “киндеры” не конфликтовали с оуновцами. Авторитеты воровского мира уважали тех за идейность и общую высокую образованность.

“Кровать мне назначили под окном, чтобы меньше вони ощущать,— так описывал свой первый день в камере вместе с “киндерами” активист УВО Кныш.— Приказали одному из “воровской заразы” держать ее в порядке и прислуживать мне”.

После того как воры узнали, что оуновец попался “на мокрой работе” — убийстве, то, вспоминал Кныш, “их респект ко мне значительно возрос”.

Далее он привел еще одну деталь первого тюремного общения с “киндерами”: “А когда в разговоре выяснилось, что “гатраки” (полицейские агенты) взяли меня на “магель” (допрос с избиением), и я ни в чем не признался — моя репутация в Бригидках раз и навсегда оказалась на самой высоте”.

Кровать мне назначили под окном, чтобы меньше вони ощущать
Зиновий Кныш,
один из деятелей УВО

Украинские националисты еще и сумели организовать эффективную общественную помощь своим сторонникам, оказавшимся за решеткой. Так, Комитет помощи политическим заключенным, собирая деньги среди миллионов украинцев, в итоге аккумулировал значительные средства. Все это позволило активистам поставлять заключенным членам ОУН табак и продукты. Причем последние шли в таком количестве, что националисты вообще не питались казенными харчами. “Сидельцы” всегда могли рассчитывать и на юридическую, а также на церковную помощь. А для заключенных-сирот всегда находились “дальние родственники”, ради которых администрации тюрем приходилось разрешать свидания.

Особый тюремный мир столицы Галичины, как и сам межвоенный Львов, исчез в ходе Второй мировой, когда 90% горожан были убиты, депортированы либо же эмигрировали.

Напоследок мелкий уголовный элемент оставил по себе кровавый след, организовав еврейский погром в июле 1941‑го.

А с возвращением в 1944 году советской власти во львовских тюрьмах на местах “киндеров”, “альфонсов” и прочих поселились “воры в законе”, “суки” и другие типичные обитатели зон СССР.

Все материалы номера